Даша

Даша живет в центре города, в старой, еще «сталинской», квартире – с высокими потолками, большими подоконниками, растрескавшейся штукатуркой. Она просыпается поздно утром, с черными кругами вокруг глаз, с порванной колготкой, свисающей со ступни правой ноги. Темно-коричневая комбинация смотрится на ней, как туника на Айсидоре Дункан; движения ее столь же вальяжны и гибки, как у великой танцовщицы; спутанные каштановые кудри водорослями лижут плечи. Протирая на ходу глаза, она идет на кухню, достает из холодильника бутылку пива, небрежно открывает, пьет из горла, проходит в комнату к мужу – поэту-антерграундеру, автору неопубликованного эссе о 105 способах самоубийства. Тот сидит у печатной машинки, тупо перечитывая строчки набранных четверостиший, и Даша, взболтнув бутылку, плещет на него ледяным пивом, потом берет мокрое лицо мужа пятерней, сминает пальцами щеки, цедит сквозь зубы:

- Ну, что сегодня у моего мальчика получилось? – одним движением сметает со столешницы вороха бумаги, усаживается на высвободившееся место, небрежным жестом отталкивает от себя лицо мужа и, когда он начинает запрокидываться вместе с колченогим стулом назад, в последний момент удерживает его, обхватив ступней ноги за шею. С усмешкой глядя ему в глаза, монотонно отводя в сторону колено, она покачивает его, удерживая на грани падения. Короткая коричневая комбинация задирается все выше, мужу уже видна ее промежность, заросшая густыми темными волосами; он смотрит туда остановившимся взглядом, и Дарья, вполоборота к «Ундервуду», читает дрянные вирши:

- О, Мнемозина! Дай забыться на твоих сосцах!

Почить, покаявшись в грехах! – шипит: - Фу, какая билиберда! Паша! Ты не просто импотент, ты еще и кретин! – и взмахом ступни отправляет стул вместе с мужем на пол. Он бьется затылком о пол, с мучительным выражением смотрит на жену, и та, свесив длинную лепную ногу, поглаживает кончиками пальцев ширинку его джинс, мурлычет: - Ну, не пугайся, не пугайся, малыш! Мамочка знает, что мальчику нужно! Иди, иди сюда, полижи свою музу, свою вонючую музочку! Ну же, ты, виршеплёт! – Дарья с силой давит ступней мужу на пах, Пашка с вскриком вскакивает, бухается на колени перед ее растворенными ляжками, и она, пододвинув ягодицы к самому краю столешницы, раздвигает их еще шире, открывая розовое, лоснящееся, губастое влагалище.

Когда муж начинает с хлюпаньем вылизывать, откидывается назад, ложится наискосок стола, упирается затылком в подоконник, лаская одной рукой шевелюру мужа, другой берет запотевшую бутылку пива и опять пьет из горла, громко булькая, потом льет янтарную жижу мужу на голову, и ледяные струйки, чуть согревшись на его черепе, стекают ей в промежность, текут, создавая резкий контраст с неустанными, настырными, направленными снизу вверх, движениями мягкого теплого языка, щекотят чувствительную кожу колкими взрывами углекислых пузырьков...

Даша снова пьет, и снова льет, повторяет процедуру еще раз и еще, потом несколько раз вздрагивает, кончая, и буднично спрашивает:

- Ну, что, Петрарка, на этот раз тебе понравились мои выделения под пивным соусом?

- С «Жигулевским» было лучше! – шепчет, снимая с губ курчавые волосы, Паша, раскрасневшийся, с горящими глазами.

- А ты гурман! - констатирует Дарья. – Пиши, пиши, мой импотентовед! Пиши! Ты завтракал? - кричит она уже из кухни, нарезая прямо в холодильнике колбасу, поливая ее майонезом, запивая едва теплым чаем и попутная вращая диск телефона. – Обед сготовишь сам! Я иду на встречу с издателем! – вопреки собственным словам, с грохотом достает из чулана лыжи, одевает спортивные трико и свитер, и пока едет в лифте, резкими взмахами большого гребня расчесывает локоны. Выскакивает на улицу уже не томной и вальяжной, а озорной и задорной, и на ходу протирает щеки снегом, снимая из-под глаз черные синяки, и, поминутно извиняясь мелодичным голоском, лезет со своей лыжной снастью в попутный троллейбус, и едет на окраину города, и, выпрыгнув на конечной остановке, еще издали кричит в сторону катящейся с крутого склона фигуры:

- Кирилл! Кирилл! – и когда молодой человек, в алмазном ореоле снежной пыли подкатывает к ней, отвергает его попытки помочь ей застегнуть крепления: - Не надо! Я сама! – и они мчатся по склону уже вдвоем, и ему никак не настичь ее – быстроногую валькирию Севера, ускользающую с мягким грудным смехом по вьющейся среди корабельных сосен лыжне в сумрак леса, взблескивающей через плечо чуть раскосым глазом, сильными взмахами палок выносящую ловкое, стройное тело на очередной гребень и с азартным вскриком бросающую его вниз, навстречу снежным вихрям!

Но вот Дарья, запыхавшись, валится в снег прямо под лапы раскидистой ели; юноша с разбега падает рядом; они хохочут и швыряют друг в друга охапки снежной пыли. Наконец ему удается поймать девушку, схватить ее, прижать грудью к выпирающему из-под наста корню:

 - Дашка! Слушай! А выходи за меня замуж!

- Зачем? – заливается смехом она. – Разве нам так плохо? – они целуются и чуть-чуть подкрашенная то ли помадой, то ли кровью из десен слюна замерзает на их щеках.

- Ну сколько же можно вот так, в лесу, то под дождем, то на морозе? – шепчет он в ее заалевшееся ушко

- А я, может, экстремалка! Может, меня возбуждает все это: ели, облака, снег, ты! Боже, как я хочу тебя, Кирюш! – девушка поднимается, но ноги ее тонут по колени в алмазной перине сухого, жгучего снега.

- Попу отморозишь! – хохочет Кирилл.

- А ты не давай ей мёрзнуть! – Дарья, как бы оступившись, сгибается пополам, цепляясь за сучья ели; подскочивший Кирилл обхватывает ее за пояс; наваливаясь всей массой на спину, еще глубже топит ее голени в снегу и одновременно мнет сквозь свитер вольготно свисающие груди; она стонет, а он сначала целует, потом сосет и кусает мочку ее пахнущего хвоей ушка. Возбудившись, стягивает с нее рейтузы и овладевает ею, тыча в широко разверстое, розовое, пышущее здоровьем  влагалище толстым и крепким, грибоголовым членом.

Потом они молча и долго едут бок о бок коньковым шагом к троллейбусной остановке; зимнее солнце уже клонится к закату и сосны и ели бросают поперек их пути длинные черные тени, и то и дело кажется, что на очередном коньковом скольжении ее лыжи вот-вот со скрежетом соприкоснутся с его и сломаются, но этого не происходит, и уже в ранних сумерках они подъезжают к остановке, и Даша, припав к плечу спутника, шепчет счастливым шепотом:

- Ох, Кирюшка, как мне хорошо с тобой! В среду, после коллоквиума, встретимся? – и они садятся на разные троллейбусы, и уезжают в разные стороны, и там, куда едет Даша, ее ждет высокая худая женщина, запеленатая в золотисто блестящий, как фольга, халат, расписанный черными драконами, с такой же  косынкой-бонданой на голове, полностью скрывающим волосы...

Всем тем, кому уже исполнилось 18 лет и кто желает узнать о дальнейших приключениях юной героини этого рассказа, есть смысл кликнуть на строчку ниже...  If you wish to read text in English, click, please, "Dasha"

• Даша
• Dasha