Чего не понял Добролюбов, или Юродивые двадцатого века

Литературный очерк

На суд истории

И вот свободного раб ведет

на суд и обвиняет в рабстве.

В.Розанов

Возразить-то тут особо нечего: не кто иной, как сам г-н Писарев так прямо и сказал: "Каждое поколение разрушает миросозерцание предыдущего поколения; что казалось неопровержимым вчера, то валится сегодня . . . , все понятия наши о природе и человеке, о государстве и обществе, о нравственности и красоте меняются так быстро, что последующее поколение не оставляет камня на камне в миросозерцании предыдущего". Как видим, дело житейское, если не сказать заурядное. Более того, для общества весьма и весьма полезно оглядываться время от времени на свое прошлое: это позволяет лучше понять настоящее. В любом случае г-ну Писареву грех обижаться, если очередь дошла до него.

С другой стороны, легко было г-ну Писареву разрушать всяческие миросозерцания: у него с мозгами все в порядке было. А вот как поступило указание не оставить камня на камне от миросозерцания самого г-на Писарева, вышла небольшая заминочка. Не потому, разумеется, что не хватило желающих угодить барину - на Руси прихлебателей по духу и должности всегда можно было лопатами огребать - доводов не хватило. Речь идет, естественно, о доводах разума, а не о тех, с помощью которых базарные бабы объясняются с обсчитанными покупателями. Хотя провести границу между до отказа просвещенным холопом, путающим "миросозерцание" с "чего изволите", и базарной бабой, последним осколком новгородского веча, подчас так же трудно, как между Арменией и Азербайджаном. Когда надо обвесить или обсчитать покупателя. Разница лишь в том, что первый газету издает, а вторая в нее семечки заворачивает. И тот и другая бросаются к денежному посетителю с воплем половых в гостиницах: “Барин, меня вчерась за Дашкой посылали-с!" Все рукава в порыве услужливости оборвут.

Из всего потока помоев, мутного, словно талая вода со скотного двора по весне, хлынувшего на г-на Писарева и его единомышленников, возьмем для примера статейку некоего автора "Вскрытие показало, что Базаров жив". ("КП" 25 июня 1991).

К сожалению, дальше того, чтобы закричать, заглушая гудок паровоза, везшего по призыву "Комсомолки" на подвиг первоцелинников: "Как они посмели мешать Обломову, мирному обывателю, жить так, как он хочет!!!" - воображение самых светлых умов современности, потратившей большую часть времени своего существования на то, чтобы заставить обывателя жить так, как он не хочет, не пошло. Оказывается "Это его жизнь, его право". А потому некий автор и возмутился до полной нехватки восклицательных знаков у наборщика тем, что "частная жизнь просматривается сквозь множество замочных скважин", - т.е. своими собственными деяниями. Негодование было настолько искренним, что, начиная с этого времени, у современной журналистики, кроме подсматривания в замочную скважину за частной жизнью, мало что осталось.

Это упражнение развило в журналистской среде необыкновенную деликатность. Но особыми познаниями не обогатило. Не знают, сердешные, что данную мысль Писарев высказал лет за 150 до них, отмечая: "мы позволяем" проявлять непохожесть только за обедом, а за непохожесть "в образе жизни" смешиваем людей с удобрением, поскольку в "задавленном обстоятельствами обществе" (к числу этих обстоятельств всегда относилась “правильная” пресса) непохожесть кажется "дерзостью". А.Добролюбов добавил: “…у нас еще недостаточно развито уважение к нравственному достоинству отдельных личностей”.

Само собой разумеется, что, не успев толком возмутиться вмешательством в частную жизнь, автор статьи привычно, словно коллеге под платье на дружеской вечеринке по случаю Дня печати, запускает грязные лапы в частную жизнь г-д Писарева, Добролюбова и Шелгунова, чтобы выяснить, наконец, как у этих выдающихся людей обстояли дела с женщинами. Ибо этот вопрос приобрел у нашей славной прессы болезненный характер. И началось такое пристальное заглядывание во все щели, какое не каждый женский врач проявляет. При этом самые мелкие "доказательства" выворачивались наизнанку, и все это с повизгиванием и похрюкиванием. От упоения.

"Любопытно одно: кумиры своего времени, эти мыслители никогда не были кумирами женщин.

Ну не получилось! – заявляет властитель нынешних дум с бестрепетностью врача, привыкшего резать и правду, и матку..

Что вообще сравнится со счастьем писаки, узнавшего гадость о своем ближнем? "От меньшей радости умирали люди" (Чернышевский). Впрочем, в лягании мертвых львов по совершенно справедливому выражению Эзопа имеется та положительная сторона, что уже нет необходимости проводить длительные дорогостоящие исследования для выяснения уровня умственного развития лягающего.

Каким, однако, ругательством звучит слово "мыслители" в устах тех наших пастырей духовных, которые на данную должность попали по разнарядке, а потому и сами не мыслят, и в других подобных поползновений не одобряют.

Но почему, позвольте спросить, наш почтенный современник пришел к такому печальному выводу? Оказывается, "Писарев томился около своей двоюродной сестры и без толку. Добролюбов завидовал вниманию, которое на его глазах отдавала любимая им девушка ничтожному офицеру, едва знавшему о существовании писателя Тургенева. ("Отдавать внимание" - какое изящество слога!). Не более удачлив был Шелгунов. По замечанию В.Розанова, - продолжает негодовать подглядывающий - "решительно женщины ничего не чувствовали к ним, т.е. они не чувствовали того неудержимого влечения, которое покоряет женщину чертам ярко выраженной мужской породы. В то же время именно этих людей мы наблюдаем хлопотунами около "женского вопроса".

Как видим, отсутствие аморалки стало гораздо большим грехом, чем ее наличие.

Исходя из чего современная идеология плавно развивает положение об отсутствии ярко выраженной мужской породы как двигателе русской смуты. В том числе и той, которая в головах у всевозможных писак. А уж там рукой подать до вывода, неожиданного, словно смерть борзописца, которому на голову упал нетрезвый водопроводчик: половой переворот, с которым в советские времена журналистика боролась упорнее, чем царская охранка с народниками, спас бы немытую Россию от переворота общественного. Это примерно так же неоспоримо, как и то мнение, что, если бы грибы росли прямо на сковородке, за ними не было бы необходимости ходить в лес. Зачем вообще люди вышли из каменной пещеры? Сидели бы там и предавались беспорядочным половым связям.

Отметим мимоходом, что времена все-таки меняются. Как бы то ни было, мы должны признать, что упомянутыйавтор не зря учился в свое время на верного ленинца – его умению отыскать решающее звено в сложных общественных явлениях можно только позавидовать. Распространители сплетен прошлого века обвиняли народников в попытке ввести многоженство под видом "женского вопроса", а их потомки, нынешние собиратели сплетен, скорбят и кротко вздыхают, что "многоженство" как-то само собой не ввелось на Руси, избавив ее от всяческих бед и сохранив самодержавие и крепостное право, основу процветания страны. Беспорядки на улицах должны быть подавлены беспорядочными половыми связями в духе нынешней “правильной” прессы, боровшейся "семьдесят лет" с "их нравами" с таким остервенением, что это выдало борцам на мозги и они начали думать, что процветание - это итог половой свободы, а не необходимости работать головой. А, может, хозяин, которому прислуживали в начале 90-х половые пера, подцепил американскую любовь вместе с чикагской моделью развития народного хозяйства? Но в итоге вместо скачка в развитии производства имеет место скачок роста болезней, передающихся половым путем.

Исходя из вышеизложенных соображений, наши борзописцы поставили перед собой нелегкую, но почетную задачу рассмотреть историю человечества не с точки зрения отношений собственности, а с точки зрения отношений между полами, не с наганом, а с Фрейдом в руке. Или что они там держат в руке, отыскивая половую первооснову общественных явлений с упорством продотряда, разыскивающего спрятанное кулаками зерно. С тех пор как этим ребятам было высочайше дозволено узнать о существовании Бессознательного (понимаемого ими как Половое), с ними просто сладу не стало. Жаль только, что занятость чужими делами не оставляет времени рассмотреть с Фрейдом в руке собственную подшивку и рассказать, что им грезилось, какие пропасти и бездны, когда они звали других затыкать дыры в народном хозяйстве и бороться за среднесуточные надои от одной коровы, больше которых у хорошего хозяина дает коза, не говоря уже о любовнице владельца какого-нибудь приличного издания.

Можно было бы сказать, что “правильная” пресса, борясь с общественными переворотами, совершила переворот в общественных науках, если бы у ее соборной дружины хватило разума самостоятельно выдумать хотя бы это. Увы! Гений и холуйство суть вещи несовместные. Вышеприведенная мыслишка была заимствована у Василия Васильевича Розанова, которого, скорее не подумав, чем по иной причине, назначили гением. Посмертно. Впрочем, об эту пору гении и фельдмаршалы плодились в стране, словно мухи на помойке. Из всего сказанного пока что можно сделать только тот вывод, что ниспровергают г-д Писарева и Добролюбова уже не в первый раз. И опять до основания.

Честно говоря, данная мыслишка мало что объясняет. Жена самого Пушкина увлекалась ничтожным офицериком Дантесом, знавшим о Пушкине только то, что он муж красивой женщины, чуть ли не на глазах у самого Александра Сергеевича. И Василий Васильевич Розанов по этому поводу считает, что "Наташа Гончарова ... легко могла бы сбежать к какому-нибудь петербургскому Мазепе ..., но никогда не сбежала бы к Пушкину". (Здесь и далее все подчеркивания принадлежат Розанову). Ну не было в Александре Сергеевиче "ярко выраженной мужской породы" быка-производителя, которая заставила бы женщин терять голову, даже если в ней имелись мозги. Какая уж там "порода" - друзья "обезьяной" дразнили. Значит ли это, что надо отнести в нужник его собрание сочинений? После того, как они были прочитаны с Фрейдом в руке?

Кроме того, половые, поменявшие свой трактир на редакцию, сохранили в неприкосновенности стремление угодить барину и руководствуются в своих писаниях оным, а не здравым смыслом, и потому сами редко понимают, что пишут. Что толку от половых переворотов, если страдальцы по причине отсутствия "ярко выраженной мужской породы" все равно не смогут воспользоваться их плодами? Женщины не будут на них бросаться хотя бы из соображений человеколюбия - чтобы не ставить в неловкое положение. В обыденной жизни тех, кто не может что-то додумать до конца, называют недоумками. В нынешнем PR это равнозначно должности зав.отделом.

Жаль также, что бойкие PR-технологи так и не удосужились познакомиться поближе с борьбой мыслей в середине прошлого века. (В мире мыслей эти господа вообще чувствуют себя неуютно, словно без штанов в общественном транспорте). Поэтому зря они обижаются, что Ленин хотел запирать своих другарей по партии на ключ и заставлять читать "Обломова". Ибо выучить их можно только по способу Петра I, который просвещал одну дубину с помощью другой. Иначе бы они знали, что главой направления, которое только и делало, что суетилось вокруг женского вопроса, был все-таки г-н Чернышевский, у которого с точки зрения собранных г-ном Розановым сплетен по женской части было все настолько благополучно, что Василий Васильевич милостиво разрешал ему "жить хоть с полсотней курсисток", если г-н Чернышевский согласиться возглавить правительство. Что, между прочим, равносильно тринадцатому подвигу Геракла.

Впрочем, о Чернышевском автор знает и усиленно ссылается на его высказывание о единстве добрых качеств в русском народе "даже у купцов". Словно два пальца для пожатия подал. И делает сногсшибательный вывод: угнетатели и угнетенные - это один народ. Что тут возразить? Добрые качества-то единые, только вот доходы почему-то разные.

Нехорошим народникам противопоставляется светлый образ охранителя и славянолюба К.Аксакова, который "кротко вздыхал когда-то": "Хлопочем мы о жизни общественной ... А жизнь семейная часто у нас забыта или пренебрежена".

И нынешний властитетль дум вместе с Розановым дают совет "нетерпеливому петербургскому юноше" “не вертеться вокруг женского вопроса, от которого одни перевороты, а запасать варенье на зиму” вместо боеприпасов.

Вообще-то семейные ценности в духе Аксакова исключают все половые перевороты в духе американизированных СМИ. Тут что-нибудь одно: сидеть вокруг семейного очага для его укрепления или гулять по всем трем, разжигая, словно во время странствий по Чукотке, очаг во время каждого привала в новом месте, чтобы дать отдохнуть собакам и справить собачью свадьбу. До чего непоследовательный народ! Не успев одеть шлепанцы семейного уюта, тут же кричат извозчику вместе с бунтовщиком Полежаевым:

Пошел на Сребенку - к б. . . .м!.

С другой стороны, вызывает сожаление, что ребятишки успели в спешке ознакомиться с произведениями ругаемых только на уровне среднего учебного заведения. Для не самых одаренных детей. Иначе они знали бы слова Добролюбова по этому поводу: "Что ни толкуйте о разных улучшениях общественной жизни, они всегда будут иметь началом и концом - отношения семейные, понимаемые не только в смысле "супружеского блаженства", но и в значении гораздо более обширном". Ну да что тут поделать - любители копаться в чужом грязном белье, как правило, небольшие охотники копаться в научных трудах, поскольку имеют счастливый дар судить о чужих произведениях, не читая их.

ЛИЦО СОВРЕМЕННОЙ ЖУРНАЛИСТИКИ

Человечество считает ... органом,

а на самом деле это лицо.

В.Розанов

Итак, все дело в "женском вопросе". "Нельзя сказать, чтобы мысль эта отличалась поразительной новостью, и здесь все зависит от того, "как сказано" и "кем сказано". (Розанов). Кто же такой был Василий Васильевич Розанов, жалкий человечек с крысиным личиком, получивший от современников почетное прозвище "юродивый русской литературы", которому так беззаветно доверяют люди, хвастающие своей служебной недоверчивостью, словно неопытная дева - матерому соблазнителю на "мерседесе"? Для кого юродивый, а для кого предтеча.

- Так в чем же разница между Розановым и Писаревым с Добролюбовым? - спросит

нетерпеливый юноша. Да в том, молодой человек, что Писарев и Добролюбов суетились вокруг женского вопроса, а Розанов находился внутри, и его миросозерцание было бесхитростным, словно надпись на стене общественной уборной.

Взгляд на женщину у его самобытности был предельно узким, словно щель дота на наших неприступных рубежах. Хотя и направленным на самую важную ее часть. С точки зрения гарнизона вышеупомянутого дота. А потому даже понятие "женский вопрос" было для него широковатым, словно доставшиеся по наследству штаны покойного дядюшки. Все его самобытное творчество сводилось к слову "совокупление", которое повторяется в его сочинениях, словно на расколотой пластинке бывшего тогда еще в диковинку патефона.

"Что такое совокупление?" - вопрошал мудрец. И сам же отвечал: "Совокупление - центральная точка всего". "Совокупление - и разговор и чтение", - объясняет ВВР разницу между собой и остальным блуждающим во тьме человечеством. Поскольку оно рождает у Василия Васильевича "море мысли и воображения". "В мышлении моем всегда был какой-то столбняк", - скромно признавался половой мученик. Трудные подростки называют данное явление "Стоячка замучила". Не каждой юной журналистке столь упорно мерещится в окружающей действительности одно и то же. Что бы ни попалось на глаза гению - куст, березка, шишка, он тут же восклицает: "Все фалл и фалл". Нагульнов не был так сосредоточен на мировой революции, как Василий Васильевич на "зрелищах "широко разеваемых ног", закругленных животов и гладко выстриженных - до голизны - стыдливых частях". После созерцания этих выстриженных, чтобы ВВР удобнее было их видеть, или заросших, словно нигилисты, "стыдливых частей" бесстыжий мыслитель делает вывод: "Все в человеке - подобие и образ божий". Иначе говоря, бог имеет одновременно мужские "стыдливые части" и женские, а их взаимодействие не может быть ничем иным, как святым духом.

И к событиям общественной жизни Василий Васильевич подходил тоже исключительно односторонне. Жизнь привлекала его только "совокуплениями своими и вообще чревными трепетаниями", а потому он строчил статейки, словно немецкий автоматчик из "шмайсера" - "от живота": "От живота не меньше идет идей, чем от головы, и идей самых возвышенных, горячих. Идей самых важных, жизнетворческих". И он действительно наполнял голову с помощью живота горячечными идеями, в то время как другие, наоборот, наполняют желудок с помощью головы. Зато сложнейшие общественные явления становились простыми и понятными. Что такое символизм? "Женское тело со стороны пяток", - отвечает ВВР, вылезший из своего дота в увольнительную. Изложение Великой Французской революции настолько просто, что может быть включено даже в учебники для дошкольников: "Мир женился на старухе". (Причем не ради ее денег). Борьба мыслей? "Идейно вы можете говорить, что угодно, а как вас положить в одну постель с "курсисткой" - вы пхнете ее ногой". (Ну и отношение к дамам-с! А еще дворянин!) "А с "попадьею", если также, то вы вцепитесь ей в косу и станете с ней кричать о своих любимых темах и, прокричав до 4-х утра, все-таки в конце концов совокупитесь с нею в 4 часа. В этом все дело, мой милый, - с кем можешь совокупляться", - вольнодумствует праведник, всю жизнь совокуплявшийся с кем прикажут.

Какая-нибудь неопытная гимназистка может подумать, прочитав вышеизложенное, что у нашего борца с суетой вокруг членского вопроса не было ничего святого. Никак нет-с, – было. Он считал святой – тут он сильно расходился с христианством – ту часть тела, которая составляла главный предмет его размышлений. Вы не поверите почему: потому что руку вы пожимать даете каждому, а это – нет!

Словом, у ВВР были все основания сравнивать себя с Кантом. Не ясно, понимал ли сам великий человек, что он вещает миру. Ну да для щелкопера это никогда не было обязательным. Недаром же Добролюбов указывал: “Иногда художник может и вовсе не дойти до смысла того, что он сам же изображает, но критика и существует затем, чтобы разъяснить смысл, скрытый в созданиях художника”. Самое главное, об этом великом человеке смело можно сказать, что он отличался от прочих смертных лица не общим выраженьем. Хотя, с другой стороны, его самобытность частенько переходила границы здравого смысла.

КО БЛАГУ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Все своекорыстные расчеты должны

теперь отступить перед общим начинанием ко благу человечества.

Добролюбов

О чем же на самом деле шла речь там, где нашим борзописцам почудился половой вопрос, который они способны отыскать даже в наставлении по разработке бурого угля открытым способом? Очень не хотелось бы разочаровывать перезрелых мальчиков, но жизнь вообще несколько сложнее, чем им кажется из окна редакции.

Происходил всемирный подъем борьбы за свободу. Ту самую свободу, которой пользуются ныне мальчики, хотя и весьма односторонне. Пало крепостное право в России и рабство негров в США, в Японии был нанесен сильнейший удар по пережиткам средневековья, в Италии после многих десятилетий борьбы образовалось единое государство. О мелочах вроде восстаний в Ирландии, сопровождавшегося неизбежными взрывами бомб в Лондоне, или в Польше, можно не упоминать. Помимо всемирного полового переворота, был еще и другой. Как сказал ВВР, имело место "левое направление цивилизации", а потому "этот переворот необъятен ... потому что на этом перевороте сходятся евреи и русские, он ласкает и манит татарина, он - всемирен, как всемирна наука" ... Ибо истоки его - "в страданиях исстрадавшегося человечества" ... "Само собой понятно, что это явление всемирное, не русское, не германское, хотя есть и в Германии, и в России, кажется, перекинувшееся в Японию, и по известиям, имеющее не сегодня - завтра перекинуться в Китай. Оно - везде, оно - всегда, как наука и мысль. Оно не знает границ, народностей, это революция, это новое христианство ..." Что, кстати, является повторением известной мысли безбожника Энгельса.

Но всего этого перезрелые мальчики не заметили. Прислуга оказалась не в состоянии вместить всю непомерность борьбы, бушевавшей на Земле в девятнадцатом веке. Как ни печально об этом говорить, но битва титанов не состоялась. Крепости не разрушались и скалы, на которых они стояли, - тоже.

Ну не получилось! Людям можно посочувствовать вместе с г-ном Добролюбовым: "Они никак не могут вместить исторического явления во всей его обширности, со всей его обстановкой ...". Ибо мозги имеют печальное свойство усыхать от исполнительности.

С другой стороны, если не хватает ума охватить все явление целиком, можно попытаться ниспровергнуть его по частям. В конце концов, не может же господь бог, которого они извлекли на свет божий из запасников, быть настолько неблагодарным, чтобы не дать им сил разрушить что-либо по мелочи. Уж на одну цитатку-то и у половых ума хватает. Каждый по цитатке опроверг - и от миросозерцания отцов и дедов не осталось камня на камне. Тем более что со времен старика Аристотеля признаком научной порядочности является наиболее точное и полное изложение мысли, которую собираются опровергнуть. Да и для общества подобное состязание умов весьма благоприятно, ибо, как указывал Добролюбов, "из столкновения различных мнений выходит правда". Но ниспровергатели предпочли предохраниться от возможности родить в споре истину.

Что ж это были за мысли такие, что их даже упомянуть страшно? Давайте посмотрим на них поближе, раз уж людям присвоили столь обидную кличку "мыслители". Г-да Добролюбов, Писарев и Чернышевский рассматривали самые разные вопросы жизни человечества, от деяний Петра I до неудач англичан в преобразовании общественной жизни Индии. Выбрать есть из чего. Хотя, правда, деятельность Петра они не связывали с его похождениями по женской части и не путали неудач англичан в Индии с их неудачами у женщин. Вот определение внутренней жизни России: "Произвол с одной стороны и недостаток осознания прав своей личности с другой ..." Это и нынче верно. Опять же можно опровергнуть всю статью г-на Добролюбова "О значении наших последних подвигов на Кавказе". Или следующее мнение: "... в основе многих правительственных действий последнего времени лежит вовсе не забота о достойном поддержании интересов народа, а просто личный произвол".

Не просто так у наших половых появляется испуг в виде медвежьей болезни, влекущей за собой словесный понос. Только выстраиваются холопы пера и чернил в очередь не в отхожее место, а к наборщику, и последствия испуга становятся доводами в споре с противниками. Отсюда и столь громкий визг, которым половой способен заглушить десять торговок, подкрепленных Радио "Свобода", ибо самый громкий визг вырывается из груди самых испуганных. "Мы, пойдем другим путем!" - не потому, что проторенные, словно влагалище Дашки Золотой Титьки, пути не привлекают. Просто работу потерять люди боятся - вот и запели "Отречемся от старого миросозерцания" на мотив "Боже, царя храни". Как любил говорить г-н Талейран, один из крупнейших государственных деятелей Франции и столь же крупный негодяй, продавший по очереди всех, кому по очереди прислуживал, язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли. Талейран мог бы добавить, что гораздо чаще он помогает скрывать отсутствие мыслей, нежели их наличие.

И ниспровергая чуждое мировоззрение, холопы дали достаточно точную оценку своим умственным способностям.

БОЙЦЫ С ТЕНЬЮ ИЛИ ЖЕНСКИЙ ВОПРОС

... они обладают умением бойцов,

сражающихся не с соперником, а с

собственной тенью.

Филон Александрийский

"О том, что худшее склонно

нападать на лучшее ..."

Итак, "женский вопрос". Для российской прессы последних лет он имеет такое большое значение, что создается впечатление, будто сначала не было ни земли, ни неба и дух главного редактора носился во тьме над водами. И вдруг возник "женский вопрос". Хорошо, разумеется, что наши "золотые перья" и “золотые титьки" вообще знают о его существовании в позапрошлом веке. Пусть даже выбрали оный, поскольку сочли, что им достанет умственных сил с ним совладать. Что ж, на такого рода поединках оружие выбирает обиженный. В том числе и в умственном отношении. Это их жизнь, их право...

Как указывали Писаревы и Добролюбовы, "этот вопрос действительно затрагивали все современники, начиная от известных до сих пор и кончая неизвестными и в свое время какими-нибудь г-ми Воскресенскими". И кто тут суетился больше, а кто меньше, сказать непросто. Л.Н.Толстой "Войну и мир" по этому случаю написал и "Анну Каренину". И дело тут не в том, что совокупный размер написанного г-ом Розановым и современной прессой по "женскому вопросу" превосходит по объему все собрание сочинений Льва Николаевича в ста томах. Дело в том, как пишут. Ибо речь шла о положении женщины не столько в постели, сколько в обществе. Во всяком случае, до тех пор, пока в рассмотрение вопроса не встрял г-н Розанов. Как выразился политический и литературный противник г-д Добролюбова и Писарева, каждую мысль которого Василий Васильевич считал "всеобъемлющей", А.Григорьев, изучались литературой "... невообразимые уму человеческому понятия, позорные для чувства человеческого взгляды на жизнь, на честь, на любовь, на женщину". Речь шла, как указывал Писарев, “о самостоятельности женщины, как человеческой личности, имеющей право на всестороннее развитие и на участие в умственной жизни человечества”.

Ныне, когда восемь из десяти врачей и учителей женщины, уже трудно представить себе, что у мирных обывателей существовали сомнения, хватит ли у женщины ума выучиться на врача или учительницу, не развратит ли ее, слабую, изучение человеческого тела. И потому образование приходилось получать за границей, словно запрещенные книжки.

ВВР тоже настропалял женщин и даже готов был лично вести их за собой, только сам он не совсем точно представлял куда. В то время как другие требовали от общества – правда, без толку – создать для женщины условия, в которых они могли бы спокойно жить, рожать и воспитывать без страха умереть с голоду, этот выдающийся человек, испытанный борец с большевизмом поставил перед женщиной "великую задачу: ... переработать нашу цивилизацию, приблизить ее к своему типу, овлажнить сухие ее черты влажностью материнства". Мол, пока муж занят "гражданскими скорбями" и орошением Голодной степи, мы с тобой, дорогая, займемся несколько более приятной разновидностью орошения. Вот и не верь после этого утверждению о том, что стремление к общественным преобразованиям - это признак умственных и половых расстройств.

Разумеется, этим высказыванием не исчерпывается борьба ВВР за права женщин. Но чтобы понять все ее своеобразие, надо поближе взглянуть на жизненный путь этого мыслителя.

Неопытная гимназисточка может подумать, что в лице господина Розанова она найдет половых исполинов уровня Потемкина-Таврического, при виде которых женщины кричат: "Ура!!" и бросают в воздух чепчики вместе с нижним бельем и устаревшими представлениями о "семейной нравственности". Увы! Закон журналистики незыблем и ужасен: бороться посылают тех, кто потерпел в борьбе наибольшее количество поражений. За укрепление семьи тут борются многоженцы, женскую красоту воспевают извращенцы и никто не борется с такой яростью с пьянством, как нетрезвый журналист. А уж если раздается дикий визг "Журналисты не продаются!!!" - это значит, газета ищет покупателя.

Потешаются над отсутствием "ярко выраженной породы", как правило, наиболее занюханные из сынов нашей желто-рептильной журналистики. За мужчину с такой внешностью женщина готова без раздумий выйти замуж только в седьмой раз. Да и то при условии, что предыдущие шесть оставили ее вдовой. Видуха - словно трижды переболел чахоткой. Причем по меньшей мере два из них - со смертельным исходом. И скрыть это прискорбное обстоятельство может только паранджа. Господи, как мало человеку надо для счастья: узнать, что есть на свете кто-то еще более чахлый, чем он.

Но даже подобный субъект может показаться половым боевиком рядом с Василием Васильевичем. На протяжении всей его многотрудной жизни женщины выказывали большую готовность броситься в омут, чем ему на шею. Это как раз тот случай, когда, согласно Писанию, поднявший вопрос (в данном случае - женский) от него же и погибнет. Если ВВР и был яркой личностью, то скорее в области заскоков и вывихов человеческой мысли, чем внешности. "Я никогда не нравился женщинам", - вздыхал на склоне дней своих этот сгусток ярко выраженных черт мужской породы, "окидывая воспоминательным оком прошедшее", в то время как другие вспоминали соблазненных женщин. Как ременесцирует о своем наставнике единственный ученик ВВР, "внешность у него была скромная, тусклая...". Мягко выражаясь. Сам же наставник, по его собственноручному признанию, сделанному отнюдь не под давлением костоломов из НКВД, приходил от своей внешности в ужас. И никогда из него не уходил. Одно лицо цвета большевицкого знамени чего стоило. Волосы "прямо огненного цвета и торчат вверх совсем нелепо". Больше всего они похожи на паклю, употребляемую водопроводчиками для починки унитазов. "Кожа какая-то неприятная". С детства имел грязные руки. Как в прямом смысле, так и в переносном. Но это уже мелочь. Как скромно признавался светоч: "Я сам непрерывно имею тупое выражение лица". "Сколько слез пролил", - вздыхал ВВР. А пролил он их действительно больше, чем царевна Несмеяна, поскольку уже в детстве понял, что в женщинах ему удачи не видать, как своих ушей. Хотя они и были такими, что не увидеть их было затруднительно даже владельцу.

Драгоценные заметки о внешности ВВР в пору его скитаний по городам Российской империи (обычное наказание учителей за плохое исполнение служебных обязанностей) оставил учившийся у него шалопай и оболтус, ставший впоследствии писателем. Этот двоечник обессмертил своего любимого учителя в образе учителя географии по прозвищу Козел. Способность русского человека одним словом изобразить внешние и внутренние качества другого человека, о которой говорил столь нелюбимый Василием Васильевичем Гоголь, не подкачала и тут. К вышеуказанным чертам ярко выраженной мужской породы добавились маленькие глазки, совершенно черные зубы, способность при беседе непреднамеренно брызгаться слюной дальше, чем верблюд преднамеренно. Хотя, разумеется, душа женщины загадка, а любовь зла - полюбишь и Козла. Если нет другого выбора. Только никакие поиски внебрачных детей у ВВР (к которым сводится ныне все исследование чужого творчества) не принесли успеха. Ну не получилось! Бедняге пришлось утешаться мыслью, что многие из великих родились такими же недоносками, как и он, включая Моисея, который был "хил и тщедушен". При этом его больше всего возмущала "тупоголовость спартанцев", которые таких, как он, без долгих разговоров выбрасывали в ближайшую пропасть сразу после рождения, чтобы потом с ними не мучиться. Не давали, гады, вволю поразмножаться (а это было любимым занятием ВВР). И Василий Васильевич указывал "тупоголовым спартанцам", что “Ньютон, когда родился, был так слаб, что думали, что через несколько часов он умрет".

Кроме свидетельств современников остаются еще сплетни - самая распространенная у нас разновидность общественного мнения, которые ВВР так любил распространять о друзьях своих и так не любил, когда распускают о нем. В частности, он с остервенением письменно опровергал сплетню, пущенную в свет хозяйкой, у которой он снимал жилплощадь. И мы безусловно верим этому почтенному человеку, а не вздорной бабе: не жил он с кухаркой. Вне зависимости от того, способна она была управлять государством или нет. Но все равно нельзя не отметить, что до Гришки Распутина, которому великий мыслитель явно завидовал, ему далековато. И до Пушкина тоже: начавшись сплетней, дело не кончилось поединком. Но не потому что Дантесов на всех не хватает.

Когда однажды ВВР привязался к юной отроковице семнадцати лет с беседой о своем любимом "мужском, мужественном, крепком в нем" (как он признавался, "отношение к женщинам (девушкам) у меня всегда - к Судьбе их ... веду (нить разговора) к заберемениванию" ...) и, надо думать, предложил свои услуги в этом вопросе, дева ответствовала: "В Вас мужского - только брюки ...". Так что ВВР и сам засомневался: "... кроме одежды - неужели все женское?". Из этой беседы светоч сделал вполне естественный вывод: "Наша молодежь отчасти глупа, отчасти падшая".

Словом, как говорит хорошая английская пословица, не надо бросать камни в соседей, если сам живешь в стеклянном доме. С горничной. Тем более что булыжник - это оружие лиц, лишенных собственности, а людям благородным более привычны помои.

С другой стороны, жаль, что передовики исполнения начальственных указивок не удосужились почитать что-либо из сочинений ВВР. Впрочем, от чрезмерного усердия еще не такие казусы случаются.

Как ни печально об этом говорить, но Василию Васильевичу не пришлось затрудняться, выбирая из толпы осаждавших его женщин самую красивую. И не потому, что грузинских княжен на всех не хватало. Начал он свои похождения с того, что его соблазнили. Это была не французская маркиза, а хозяйка, у которой юный Вася Розанов снимал угол. Пока он снимал угол, его самого сняли. Нежной Джульете было за сорок и баба она была тертая. Во всех отношениях. Она не только сдавала жилье нуждающимся, но и сдавалась сама. За два рубля. Отличительной чертой ее была не столько конопатость, сколько то, что она была дура. Тут идеал Жены ВВР совпадал с идеалом Льва Николаевича. Данная черта была присуща всем женщинам, желавшим соблазнить великого соблазнителя. "Мне не нужна русская женщина, а нужна русская баба", - отверг ВВР возможные притязания княгини Трубецкой, которая и не думала на него покушаться. (Тут герой явно выдает нужду за добродетель, хотя и не замуж). Как исповедуется сам ВВР, душа его пела. Но не песнопения в честь красоты возлюбленной - просто он был рад и такой. Да и бабенка была не из тех, под окнами которых влюбленные мужчины поют по ночам под мандолину. Если бы хозяйка жилья и сердца юного Васи и смогла бы выиграть конкурс красоты, то только в клоповнике строгого режима. Короче говоря, все происходило в духе типичной для современного “желтого романа” случайной встречи у помойки, где были написаны, потеряны, а потом снова обретены творения ВВР, утрата которых для человечества была бы равносильна гибели Александрийской библиотеки. Егдаже отверзоша их, iзыде воня благовония многа, неизреченна i и чюдна зело.

ПЕРВЫЙ БРАК ВАСИЛИЯ ВАСИЛЬЕВИЧА

Женщинами так же трудно управлять,

как заморскими владениями.

Марк Аврелий, император

и философ

Ну да мало ли какие шалости бывают у мужчины. По малолетке, так сказать. Уж потом-то, наверное, обогатившись опытом добрачных половых связей, он взял жену из Рюриковичей? Увы и еще раз увы! В первый раз ВВР женился даже не на приданом, а на "чужих грехах", взял жену с чужого плеча. Зачем он это сделал, не могут объяснить даже благожелательно настроенные исследователи его творчества. И в том же 1880 году назвал себя новым, только что появившимся словечком "психопат", "смеясь и веселясь новому удачному слову". Жена была старшего его на шестнадцать лет. (Почему страдальца тянуло к женщинам старше сорока, исследователи его творчества внятно не объясняют). "Грехов" было много. В частности, А.Суслова, как скорбно отмечают почитатели дарований ВВР, "сопровождала Достоевского в путешествии по Европе" то ли в качестве музы, то ли в качестве походной жены. Если учесть, что дело происходило более ста лет назад, когда таскать за собой бабенок по миру считалось предосудительным даже для людей искусства, то нельзя не отдать должное ее смелости и готовности бросить вызов общественному мнению. Впрочем, ВВР всегда тянуло к потасканным женщинам. Он выбирал б/у женщин по тем ж причинам, по которым другие выбирают б/у обувь: уже разношенная более подходит мужчинам с больными ногами, то же самое и с б/у женщинами. Да они и подешевле...

Стало ли "грехов" больше? Об этом сверхоткровенный ВВР умалчивает. Тем не менее любимое место героя в Священном Писании гласит: "Я взял кольцо и вдел в нос тебе, а ты давала жать свои сосцы всем, проходящим по дороге ...". Это место ВВР советовал выучить наизусть каждому отроку и каждой отроковице, а мы со своей стороны требуем внести в учебники полового воспитания для подрастающего поколения. Поскольку А.Суслова не только домогалась приятеля мужа прямо на глазах у супруга, но и пыталась заставить своего благоверного содействовать начинанию, когда приятель не счел нужным с ней связываться. Как ни крути, а оправдалась мысль Энгельса: мужчина завоевал господство над женщиной, но увенчать его победу взялась побежденная. И вдеть кольцо в нос – тоже.

Это, разумеется, не означает, что "черты ярко выраженной мужской породы" в ВВР совершенно не воспламеняли его супружницу. Еще как воспламеняли! "Чуть что и туфлей по морде", - исповедовался наш признанный покоритель женщин со слезами на подбитых глазах своему единственному ученику. Впрочем, данную морду это уже не могло существенно испортить. Причем делала это упражнение супруга с большим постоянством, чем другие - утреннюю зарядку, украшая рога хозяина дома терновым венцом и причисляя к лику мучеников еще при жизни. Возможно, именно это обстоятельство и дало повод одному из современных почитателей ВВР причислить его к “бесконечному ряду отечественных мучеников, праведников, провидцев, святых”. Ну как тут не согласиться со Спасителем: "И враги человеку домашние его". Это, пожалуй, все, что роднит нашего мудреца с Сократом, с которым его уже начали сравнивать наиболее восторженные почитатели. (В России никогда нельзя сказать, где кончаются почитатели и начинаются прихлебатели). Так что было бы только справедливо назвать первый в стране приют для мужей, постоянно подвергаемых внутрисемейному насилию, светлым именем Василия Васильевича Розанова. Кстати, когда Сократа спросили, надо ли человеку жениться, тот ответил, что надо: повезет - станешь счастлив, не повезет - станешь философом. ВВР не повезло ни в том смысле, ни в этом.

Хочется думать, что, определяя Достоевского всего лишь как "певца сволочи", Василий Васильевич не имел в виду переданную ему по наследству А.Суслову. Хотя, право слово, у него были основания бросить великому писателю упрек: "Какой он мужчина!" Достоевский явно не сумел объездить бабу, прежде чем передать ее в пользование великому покорителю женщин Розанову, жизнь которого по этой причине стала одним сплошным наказанием без преступления. Причем до такой степени, что этот самый выдающийся из православных мыслителей стал живым - или, учитывая состояние, в которое привела его жена - полуживым примером к мысли безбожника Энгельса об отмирании господства мужчины над женщиной. "Жена да убоиться мужа своего" - это не для Сусловой, женщины вулканических страстей, именем которой, как бы ни замалчивали его "последние семьдесят лет", когда-нибудь будут называть наиболее шумные женские движения и наиболее смертоносные бури. Она ниспровергала Святое Писание одним своим существованием. Муженек, хотя и был сторонником господства мужчины в обществе, боялся даже упомянуть слово "убоится" в своих сочинениях. И только удивлялся какому-то гвардейцу, который, взяв за женой 150 тыс. приданого, (заработок ВВР за тринадцать лет неразгибного писания), "сек ее на конюшне с конюхом". ВВР никак не мог усечь, как такое возможно.

Объяснение особенностей поведения Василия Васильевича дает Бердяев: “Рабство пола связано с властью женского начала над человеческой жизнью. Женщина необыкновенно склонна к рабству и вместе с тем склонна порабощать.”. Тут возникает другой вопрос, только отчасти женский: зачем Суслова вышла замуж за человека, который сам признавался, что был "чучело" и ходил среди лета в самых глубоких мокроступах, какие только выпускала отечественная промышленность. (Это было единственное резино-техническое изделие, в котором нуждался Василий Многострадальный в золотые годы своей молодости). Ответ дает сам мыслитель: только необеспеченность толкает девушек в законный брак. А законный брак – добавим от себя – в незаконный. Как видим, г-да Писаревы и Добролюбовы были не так уж неправы, когда требовали предоставить девам возможность прокормиться самостоятельно, не надевая хомут на ближнего, и боролись они не столько за свободу женщин, сколько за свободу мужчин от домашнего рабства.

В чем же, однако, причина столь яростной, словно у деда Щукаря с женой, любви ВВР? Как ни печально об этом говорить, но, похоже, что жену не устраивала созерцательность философии мужа и никакие оправдания вроде того, что "я всегда был в мире наблюдателем, а не участником" (Ну не получилось!) не могли ее удовлетворить.

Что оставалось делать ВВР, которого женский вопрос, разогнувшись, в восклицательный знак, больно ударил по лбу? Только утешаться мыслью: "Я думаю, жена Марка Аврелия была ему неверна". Может быть. Но хоть туфлей по морде не била.

В этом деле была и положительная сторона: жена имела возможность тратить кипевшие в ней силы не на заговоры, составляемые для свержения законно существующего правительства, и не на устройство баррикад. А муж находился в состоянии пришибленности. Что равносильно состоянию преданности царю-батюшке. По части недреманности одна баба способна заменить трех жандармов, а звание “цепной овчарки самодержавия” заслуживает даже больше, чем они, спасая мужа от каторги путем отбытия оной по месту жительства. Так-то вот обстояли дела в России, “которую мы потеряли”.

Может быть, совокупление и рождало у ВВР море мысли, но жене явно нужно было что-то другое, ибо женщины по природе своей более практичны. В конце концов, ее можно понять: сколько ни говори "халва, халва" - во рту сладко не станет. То же самое и с совокуплением. Уже, наверное, ВВР знал, на что намекал, когда говорил, что у него "всегда было чувство бесконечной своей слабости". Причем не только в умственном отношении.

Но в этом случае возникает следующий вопрос: ВВР общественных переворотов не устраивал, за красивыми женщинами не бегал - на что же он тратил свои "ярко выраженные мужские способности"? Василий Васильевич отдал так много сил, которым можно было бы найти гораздо более полезное применение, исследуя "половую загадку Гоголя", что у него не осталось времени рассказать читателям о "половой загадке" самого ВВР, которая может быть страшнее разгадки. И ответ на этот вопрос надо искать в способе творчества великого православного мыслителя, столь же необычном, как и он сам. Когда этого великого человека спрашивали, почему он так дорого слупил с читателей за "Уединенное", мыслитель ответствовал: совсем недорого, потому что книга "замешена на семени человеческом".

Спас ли бы половой переворот “немытую Россию” от потрясений - это еще надо доказать. А вот спасти г-на Розанова от излишнего туфлеприкладства, а Россию - от его сочинений возможность была. Если бы ВВР не держался, как черт за грешную душу, за мнимое господство "над" женщиной.

По-детски простодушный мыслитель вполне искренне полагал, что никакого женского вопроса не существует - это "пена, взбившаяся из общественного легкомыслия".Что ж, Колумб открыл Америку, отыскивая восточный берег Азии, а ВВР закрыл женский вопрос в поисках пропитания. Сам же почтенный человек рассуждал основательно: “Шевалье - "над". Мадам- "под". Всякое иное положение неудобно”. От возбуждения ВВР даже перешел на французский язык, считая его, по-видимому, более уместным в делах плоти.

Как бы ни были убедительны доводы шевалье Розанова, следует признать, что он стал жертвой отсталости своего мировоззрения, в силу которого тот, кто “над” является начальником. Ну что бы ему стоило предоставить женщине свободу быть "над" хотя бы в постели? Ибо, как говорится в одной побасенке, имевшей в силу своей пошлости большой успех по военным частям и соединениям: "В этом деле, внучек, тоже головой работать надо". Как и учили Писарев с Добролюбовым, указывая, что "множество неприятностей и мелких страданий, истощающих человеческие силы и опошляющих человеческую личность, происходит от слепоты или неразвитости общественного мнения". (Писарев). Чтобы не доводить дело до положения, когда верхи не могут, а низы не хотят, возместить хилость телосложения искусством. Только сто лет спустя СМИ решились, наконец, объявить населению, что в постели можно вытворять все, что прямо не запрещено законом, завершив начатую народниками борьбу против, как выразился Ленин, "бессмысленных средневековых стеснений личности". Но Розанова это уже не могло спасти. Он стал жертвой крепостного права вместе с г-м Обломовым и его слугой Захаром.

МЕЧТА

Надо мечтать!

Писарев

Все эти душераздирающие подробности жития Василия Великомученика можно было бы пропустить, если бы не то пагубное влияние, которое они оказали на его "учение". Это выразилось в мечте ВВР. Если Можайский мечтал о полетах по воздуху, Циолковский обосновывал возможность межпланетных перелетов, Мичурин выводил новые сорта растений, а Павлов исследовал тайны мозга, причем все они руководствовались призывом Добролюбова об "общем начинании ко благу человечества", то у Василия Васильевича была мечта ни на что не похожая, которую женушка создала ему способом, более подходящим для взбивания сливок. ВВР не мечтал о воскрешении умерших поколений или, упаси господи, о полетах на Марс. Сей великий, но отнюдь не противоударный ум настолько далеко зашел - но не в научных исследованиях, а за разум от постоянного битья по голове - что поставил перед обществом задачу выведения новой породы людей. Но не в духе Писаревых и Добролюбовых. Новый человек должен был отличаться от старого членом особо крупных размеров.

Нынче, когда наука раскрыла множество тайн, врач прежде всего спрашивает изуродованного мужчину: "Кто та женщина, которая довела Вас до такого состояния?" И оказывается, что лечить надо не мужчину и не женщину, а больное общество. Ибо изуродовать психику человека можно и словом. Трудно сказать, что говорила Васе жена, обращаясь с ним словно в застенках гестапо, но только битие определило сознание: великий мыслитель предложил создать нечто вроде конезавода для расширенного воспроизводства мужчин с "ярко выраженными чертами мужской породы". Превосходящие самые повышенные обязательства. (Зачем России мужчина с достоинством, которое за ним волочится и потому будет отдавлено в первом же автобусе?) Тут он лет на тридцать опередил Гитлера, который тоже был не без сдвигов, а потому основал подобные заведения для воспроизведения арийской расы.

Протагор считал человека мерой всех вещей. Розанов углубил Протагора и счел мерой вещей не всего человека, а только его часть. Так и хочется воскликнуть: "Вот она русская идея!" Та самая, которую все ищут и никак не найдут.

Гремели уличные бои в Москве, разгоняя уличных женщин, горели помещичьи усадьбы, эсеровские бомбы разносили в клочья градоначальников, а великий Розанов, запершись, как и подобает ученому и богослову в удаленной от мирской суеты келье, в Разливе, можно сказать, изучал важнейший для счастья человечества вопрос: какова должна быть истинная длина срамного уда? Ибо и у угнетателей, и у угнетенных добрые душевные качества, может быть, распределены и на уравнительных началах, но вот длина уда у них различна. Путем многолетних кропотливых исследований, сравнений и наблюдений гений пришел к выводу, который перевернул бы мир, если бы о нем знали - два вершка! Такова была, надо полагать, длина уда самого ВВР, которую он, как истинный мещанин, считал образцово-показательной. Все, что было длиннее, оказывалось, таким образом, левым уклоном, а короче – правым.

Особое внимание Василий Васильевич уделял тем, кого именовал "слонами", т.е. мужчинам с наиболее "ярко выраженными чертами мужской породы". Это, кстати, единственный случай, когда ВВР не завидовал смертельной злобной завистью ближнему, у которого было что-то в размере большем, чем у него самого. Например, принесли как-то на сходку единомышленников великого православного философа ларец со слепком той части тела Потемкина-Таврического, которую Екатерина Вторая пожелала увековечить в назидание потомству: "Да, были люди в наше время!". Назидание было таких размеров, что его можно было бы ставить на брегах Невы в качестве монумента во славу подвигов русского оружия. Увидев ларец, превосходящий размерами и ларь для хранения муки в многодетной крестьянской семье, ВВР пришел в такое неистовство, которому могла бы позавидовать и сама Екатерина Вторая. Растолкав всех, словно умирающий с похмелюги алкаш - очередь за пивом, он буквально запрыгнул в ларец с резвостью новобранца, открывающего ящик со снарядами для орудий раздельного заряжения. (Сделал он это в поисках оружия для борьбы с большевизмом, естественно). Так что потом насилу удалось вырвать драгоценную реликвию у этого уже достаточно немолодого человека. Сие оказалось сделать труднее, чем самому Потемкину - отвоевать Крым у турок.

У ВВР был свой подход к человеку. Если его известный политический противник имел привычку, "уставив без промаха бьющий глаз", смотреть собеседнику прямо в душу, существование которой, правда, отрицал, то ВВР всегда уставлял без промаха бьющий глаз ниже пояса собеседника, и, как выразился его половой сподвижник - Ремизов, пронзал собеседника "до семенного канатика". И, разумеется, ВВР желал вернуться к тому блаженному веку, когда все понятие о душевных и умственных достоинствах человека исчерпывались размером его уда. "Назад, как можно скорее назад, к тому, что занесено песком и щебнем разрушенных цивилизаций", - призвал ВВР человечество. Поскольку был уверен, что золотой век у человечества не впереди, а позади, словно журналист, посланный на прополку. Вот ведь как его заносило. Он даже выписал раскопанное из под песка и щебня разрушенной древнеегипетской цивилизации изваяние в виде быка - "Здоровье. Сила. Огонь (мужской)". (Об женский г-н Розанов уже достаточно обжегся). Василий Васильевич уверяет, что не только он, но и другие "женщины страстно жертвовали золотые украшения с пальцев и из ушей, чтобы им сделали изображение Аписа". Если уж ничего другого им сделать не могут. И с ним блудодействовали. Задолго до ВВР, который, не имея золотых украшений, пожертвовал совестью.

В оправдание нашего героя можно отметить, что это было время, когда мыслящая часть общества, как и ныне, повально ринулась в богостроительство и богоискательство. За это, в частности, Ленин призывал запирать Луначарского на ключ и сечь.

ПОДПОЛЬНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ВВР

А в ненастные дни

Собирались они . . .

Пушкин

Не подобает хрестьяномъ

бъсовьскых игръ играти...

“Слово о том, како погани

суще языци кланялися идоломъ”

Оставим на время г-на Вирабова решать вопрос о замене общественного переворота половым и посмотрим, как проводил великий богослов свободное от семейных битв время быстротекущей жизни. В то время как Базаров резал лягушек, готовясь резать более высокопоставленных особ, Обломов лежал на диване, а Рахметов на гвоздях, ВВР со товарищи (это были не товарищи большевики, разумеется), собравшись на жилплощади одного из единомышленников и соблюдая все предосторожности почище издателей подпольных листовок, упражнялись... В чем бы вы думали? Нет, не в стрельбе из нагана или изготовлении взрывчатых веществ кустарным способом. Занавесив окна и плотно закрыв двери, они, как и подобает благонамеренным людям, вопили соборно... Нет, не "Боже, царя храни", а то слово, которое чаще всего пишут на заборах и которое православный мыслитель из конспиративных соображений и для благозвучия именовал в переписке с друзьями "х (хобот)". И это был весомый вклад в дело поддержки самодержавия, поскольку позволял как-то занять молодежь, не знающую, как убить свободное время, не убивая становых приставов.

Как ни прискорбно об этом говорить, но до сих пор не обнародована вышеуказанная переписка ВВР с единомышленниками, которые вместо листовок с призывом свергнуть самодержавие оставляли на стенах и заборах несколько иные изображения и надписи. А потому молодежь учится жить и делать жизнь с кого на сочинениях г-д Чернышевского и Плеханова. И нонешней прессе, вместо того, чтобы негодовать по этому поводу, лучше было бы довести оную до сведения читателей. К сожалению, то из переписки ВВР, что доступно читателю, не отражает в полной мере все величие его мыслей. "Мне очень нужна статуечка (маленькая). Гор в виде орла с фаллом, оканчивающимся львиной головой. Я ее искал у себя и не нашел. Если она у Вас - перерисуйте ее и пришлите поскорее", - пишет старец шестидесяти одного года, возраста, когда даже заматеревшие в безбожии вольтерьянцы начинают подумывать о спасении души.

Но не все же время они кричали слово "х (хобот)", в конце концов. Что же еще их занимало? Почтенные отцы семейств мечтали о том, чтобы будущее человечества было светлым. ВВР додумался до "насекомообразности будущей жизни" с навозным жуком во главе, в коем мыслитель явно чувствовал родственную душу. "Мир будущего века" этот гений, пронзающий взглядом толщу времен, определил "как совокупление". Оказывается, Чехов зря терял время, призывая создать Царствие Божье на земле, ибо таковое уже существует: для насекомых, "копающихся в громадных относительно себя половых органах деревьев и кустов..." "Для каждого насекомого - "дерево и цветок" - представляются раем". Что может значить по сравнению с такими высотами мысли какой-то жалкий сон Веры Павловны? Таков был этот мыслитель, иже в рустей земли в благочестии просиявший, i тако преидоша лъта многа во благочиниi ономъ. Ознакомившись с душеспасительными поступками Василия Васильевича поближе, начинаешь понимать, что те несчастные, которые “въроують въ Пероуна… и въ Мокошь, и въ вилы” - не самые плохие христиане. Впрочем, кому и предаваться тому, что из вежливости именуют фаллическим культом, как не святочу православия?

ВАСИЛИЙ ВЕЛИКИЙ

Это бунтовщик похлеще Пугачева.

Екатерина II

Слова Екатерины II, имевшей в виду Радищева, с еще большим основанием можно было бы отнести к "мирному обывателю" Розанову, которого услужливые половые - только не с подносами, а с самописками в руках - именуют нынче не иначе как самым выдающимся из богословов. Мнения расходятся только в частностях: более уравновешенные почитатели считают его самым выдающимся из богословов современности, а самые оголтелые - из всех богословов, когда-либо несших свет блуждающему во тьме человечеству. Все эти восторги свидетельствуют, к сожалению, лишь о том, что русский народ можно заставить читать сочинения ВВР только репрессиями. А потому мало кто знает, в чем именно состоял вклад Василия Васильевича в сокровищницу богословия. Вложил же он туда самое дорогое, что у него было: большую часть жизни этот "мирный обыватель" провел, пытаясь присобачить христианству срамной уд "хотя бы частично". Иначе, мол, конец.

Надоевший в своей время читателям клич "Есть у революции начало, нет у революции конца" является всего лишь повторением плача ВВР: "Нет у христианства конца", более горького, чем плач Ярославны, потерявшей мужа в самом цветущем возрасте. И все его усилия сводились к тому, чтобы начать литературу "с другого конца". Пока другие сушили головы над вопросами сущности бога, ВВР уже ухватил решающее звено в богословии - "еда, питье, совокупление". По существу, он был первым материалистом в богословии, ворвавшись в него, как конница Буденного в белую станицу. Великий богослов протаскивал уд в христианство контрабандой. Только обычно контрабандисты прячут оную в нижнем белье, а ВВР выставлял ее напоказ. И хотя член христианству приделать все-таки не удалось (не тот был уровень науки), все равно великий человек мог утешаться в 1914 году тем, что ему удалось-таки "отрастить у христианства соски". “С паршивой собаки”, так сказать... Впрочем, все наши революции грешат незавершенностью. Не будем, однако, привередливыми: каждый взбирается на небо с помощью тех подручных средств, которые считает наилучшими. Тем более, что ВВР рассчитывать не ниспослание за ним огненной колесницы явно не приходилось.

На склоне дней своих неутомимый в своих половых исследованиях старикан ухитрился свести все богословие черт знает к чему. Если для Ульянова-Ленина главным вопросом был вопрос о власти, то для ВВР главным был совсем другой: "Пусть духовенство объяснит, для чего растут у девушки груди?" - вопрошал Василий Васильевич, прилипнув к духовенству, как банный лист к предмету его научных исследований. (Кстати, в науке умение поставить вопрос ценится не меньше, чем умение ответить на него). А когда духовенство, густо краснея, объясняет, ВВР задает следующий вопрос: "Ну, а дальше для чего?". Ибо всегда стремился "вступить в узкий путь, сжимающий путь". А он не только узкий, но еще и скользкий. В том числе и в политическом отношении.

За одно только предложение оставлять новобрачных в церкви "до ясно обозначившейся беременности" г-на Роазнова следовало бы причислить к сонму отцов церкви. При этом церковь божья вместо икон должна быть завешена шкурами зверей, таких же диких, как и это предложение. Ибо был ВВР не только по-азиатски хитер, но и по-азиатски простодушен, ссылаясь в своем ниспровержении устоев на Святое Писание: "Говорю вам, что Царствие Божье подобно чертогу брачному". Прямо хоть Вселенский Собор созывай для решения вопроса о возможности построения Царствия Божьего в одной отдельно взятой постели. Кстати, прелесть Святого Писания в том и состоит, что с его помощью можно доказать все, что угодно.

Как видим, для ВВР святая православная вера была опытным полем для исследований в духе Мичурина. Только от Мичурина было поболее пользы человечеству. Например, ВВР дал исчерпывающее решение одного из наиболее важных для Вселенной в целом вопросов современного богословия: где произошло совокупление Адама и Евы? Путем сложных рассуждений он пришел к выводу, убедительному до такой степени, словно сам наблюдал за оным совместно с г-м Вирабовым - это произошло вне рая, поскольку прародители не решились осуществить данное мероприятие днем. Великий богослов явно считал, что в раю днем было не пропихнуться, вот люди и растерялись. А все потому, что не читали “Плейбой” и не знали как совокупиться, шагая в сомкнутом строю поротно или сидя в президиуме собрания борцов за повышение нравственности молодежи.

Злопыхатели и завистники еще при жизни начали порочить светлое имя неподражаемого богослова, утверждая, что своими сочинениями он испохабил православие больше, чем монгольское нашествие и воинствующий большевизм вместе взятые. ВВР даже распяли за его "учение", правда, не сильно - схлопотал пятнадцать суток в холодной, словно за мелкое хулиганство в пивнушке. "Мое учение, распространившись, вызвало бы большое волнение", - признавал этот светоч церкви, предвосхищая волнение, которое его "учение" вызовет у прототипов героев кинофильма “ЧП районного масштаба”. "Шуточки Тургенева над религией - как они жалки", - вздохнул однажды Василий Васильевич. Да-с, по сравнению с шуточками самого г-на Розанова над религией шуточки г-на Тургенева и впрямь выглядят бледновато. В сущности ВВР удалось то, чего не сумел сделать Архимед: он нашел рычаг, чтобы перевернуть мир. Хотя, правда, достаточно своеобразный. Так что сам Лев Николаевич сбился с толку, когда гений православного богословия стал излагать ему свое "учение". Из чего Василий Васильевич сделал вывод, что мудрец из Ясной Поляны "не очень умен": не понял Лев Николаевич, что подобно Сыну Божьему, принесшему не мир, но меч, ВВР тоже принес в эту юдоль скорби оружие. От которого не столько погибают, сколько рождаются. Естественно, что по сравнению с умственными высотами, достигнутыми Василием Васильевичем, все остальные богословы, начиная от Блаженного Августина и кончая Соловьевым и Флоренским, выглядят котятами.

ВТОРОЙ БРАК ВАСИЛЬЕВИЧА ВАСИЛЬЕВИЧА

Вы, бабы, не понимаете счастья

независимости и готовы закабалить

себя навеки ...

Из письма Пушкина жене

Трудно подсчитать, сколько раз пришлось первой жене ударить Василия Васильевича туфлей по морде, прежде чем он осознал правоту мысли Энгельса насчет случаев, когда "...развод становится благодеянием как для обеих сторон, так и для общества". Правда, ВВР проповедовал, что "империи создаются терпением". Но поскольку для себя он имел несколько иные правила поведения, чем те, которые вдалбливал окружающим, то сам терпеть и честно зарабатывать арфу в Царствии Небесном не захотел. В мире найдется много мужчин, которые позавидовали бы Василию Васильевичу и захотели бы быть на его месте. Да еще просили бы, чтобы их сажали на цепь и пороли хлыстом. (А может быть даже заставляли читать "Обломова"). Но ВВР не чувствовал себя счастливым. Он снюхался с другой женщиной. Говорим "снюхался", поскольку ни мать наша Святая Православная Церковь, ни самодержавное государство не признавали законность второго брака при живой первой жене. Царь-батюшка и духовенство не успели просветиться современным газетным материалом, а потому не понимали, что половая свобода спасет их от грядущих расстрелов, как спасла экс-партийно-комсомольскую печать от падения тиража.

А первая жена не давала развода. Она смело бросала вызов общественному мнению, но не бросала мужа: ей была противна подобная бесхозяйственность. Ведь если жена все неприятности копит в себе, она преждевременно умирает от сердечного приступа, а если разряжается на муже, ее жизнь удлиняется за счет его. Поэтому вместо вольной ВВР получал от первой жены лишь туфлей по морде, а, стало быть, вместо церковного благословения - тоже, хотя и в переносном смысле.

И пришлось страдальцу, словно заправскому нигилисту, венчаться вокруг куста. Или, если угодно, за кустом. И жить в блуде. Только вот песенку "Нас венчали не в церкви", которую отрицавший церковный брак Владимир Ильич любил мурлыкать Надежде Константиновне, пока не пришло высочайшее повеление женить его принудительно, он своей незаконной сожительнице не пел. Как ни печально об этом говорить, но ВВР опять же личным примером подтвердил правоту мысли Энгельса: "Эта нерасторжимость брака уже в настоящее время нарушается в тысячах случаев". Вот так странно устроен этот мир: наиболее яркими примерами правоты ниспровергаемых мыслителей служат сами ниспровергатели.

Подняв выпавшее из рук Базарова знамя подрыва устоев, г-н Розанов нажил пятерых незаконных детей и успешно блудодействовал до 1917 года, когда пришедшие к власти при его содействии большевики уравняли в правах законных и незаконных детей и узаконили развод. Человечество сделало еще один шаг к более разумному устройству общества. Таким образом жизненный путь героя лучше всего свидетельствует о правоте Писаревых и Чернышевских, боровшихся с "бессмысленными ограничениями человеческой личности" вроде законного брака, паспортов, прописки или всеобщей воинской повинности.

Итак, битья туфлей по морде оказалось недостаточно, чтобы отбить у ВВР охоту к семейному блаженству. Не успела улечься выбиваемая из него, словно из коврика в прихожке, пыль средневековых предрассудков, как он опять пал жертвой половой несвободы. (Так уж гений был странно устроен: всю жизнь на четырех и всю жизнь падал. Наверное потому, что плохо подкован. В общественных науках). Но не потому, что относился к несгибаемым сторонникам брака, которые готовы жениться по пять и даже по десять раз. Праведник был одним из тех недорослей, которым необходимо всю жизнь держаться за чью-нибудь титьку. Но не из-за донжуанистости какой-нибудь нехорошей, а совершенно безгрешно, словно святому в раю. Была у ВВР какая-то "таинственная зависимость" от бабьего руководства.

Тут нетерпеливый петербургский юноша может подумать, что, обогатившись брачным опытом (в конце концов, первый брак всегда комом), наш сгусток мужских достоинств взял в жены красавицу боярскую дочь с приданым, умопомрачительным, словно взгляды ВВР на Церковь Божью. Увы, это опять была бесприданница отнюдь не голубых кровей. Что же касаемо красоты, то, хотя и была она не такой страшной, как смертный грех или спившаяся журналистка, но за свой садик, который товарищ Розанов по примеру Вольтера возделывал, владелец мог быть спокоен днем относительно птиц небесных, норовящих склевать урожай, когда жена выходила в садик погулять, а ночью - относительно татей земных, которые норовят покуситься по всех смыслах на собственность хозяина. Как удачно выразился исследователь творчества г-на Розанова, была Варвара Дмитриевна "скрытно женственной". Причем очень скрытно, словно бросок отряда белой конницы к ставке Чапая.

Будучи по природе своей матерым подкаблучником, ВВР во второй раз вдел кольцо в ноздри женщине испытанной, уже успевшей загнать в гроб одного мужа. (По какой-то одному ему известной причине герой побаивался девочек). Сам он объясняет свой поступок просто: "Оба были унижены и поруганы" - "вот и вся любовь". Второй раз он женился в духе отрицателей - не на женщине, а на "друге", можно даже сказать, на соратнике по борьбе за существование и, приобретя к этому времени достаточный семейный опыт, уже осмеливался огрызаться. "Дня не проходило, чтобы не покричали друг на друга", - с наслаждением вспоминал любимец женщин, обладатель ярко выраженных черт мужской породы. Единственное, что понял ВВР во втором браке - "самка охладевает к самцу после появления потомства". Хотя, казалось бы, куда уж дальше. С другой стороны, светоч православной философии постиг, что роды его жены и роды коровы - одинаково святы, ибо и то и другое - "пути божьи".

ПУТЬ РОЗАНОВА И ПУТЬ ЖЕЛЯБОВА ИЛИ

ПЕРВОЕ ЧУДО ВАСИЛИЯ БОГОСЛОВА

Тут дело не в дороге, а в том, что

внутри нас заставляет свернуть на нее.

О' Генри. "Дороги, которые

мы выбираем"

Итак, особой красоты в Варваре Дмитриевне не было. Не было у нее также и ума. Причем до такой степени, что это приводило мужа в совершенный восторг: обычно мужчины воспевают красоту любимых женщин, а Василий Васильевич, как человек очень своеобразный, воспевал ее глупость. Невозможно без слез читать восторги ВВР по поводу того, что ему, несмотря на все усилия, так и не удалось научить супругу правильно писать хотя бы на родном языке. Она так и не смогла уяснить, как склоняется слово Сибирь, и что бывают замки, которые открываются в обратную сторону. ("Мы вынуждены хвалить то, что имеем, и презирать то, чего не имеем". Гельвеций. "Об уме"). Трудно не согласиться с восторженным исследователем, что в лице Варвары Дмитриевны ВВР обрел то, что ему было необходимо. Чтобы казаться себе гением. Причем обрел с избытком, поскольку Природа-мать, лишая человека каких-либо качеств, взамен вознаграждает его двойной пайкой других. (Кстати, это тот случай, когда, как выражаются в клоповнике, губит не маленькая пайка, а большая).

Еще более необходима ВВР была твердая направляющая рука, которая бы попутно утирала ему возгри. И оную он также обрел в лице Варвары Дмитриевны, которую иначе как "мамочкой" не величал. "Мамочка" "пожалела его как сироту". (Боже мой, почему у нас все в духе Достоевского!). "На всю всемирную историю" ВВР исповедался, что без "мамочки" "пропадет, как собака на чужой улице". Кто посмеет утверждать, что Василий Васильевич Розанов не прекрасный пример для молодежи делать жизнь с кого? "Твердость суждения и поступка в ней - постоянны. Никакой каши и мямленья, нерешительности и колебания", - восторгается наш образцово-показательный лакей качествами начальства, которых ему всю жизнь не хватало. Кстати, "твердость суждения" в бабе тем выше, чем большей дурой она является.

Словом, получился достаточно нередкий брак бабы в штанах и мужика в чепце. Чтобы придать себе еще более начальственный вид, Варвара Дмитриевна за двадцать лет супружеского блаженства ни разу не улыбнулась, хотя ее муженек порой откалывал весьма уморительные шуточки. "Да, верно Христово, что "не от плоти и крови" родиться нужно, а "от духа": я, собственно, "родился" от собственной жены в возрасте 35 лет ..."-исповедуется настоящий мужчина. В сущности, под руководством жены Василий Васильевич и стал сочинителем. Прежние его попытки на данном поприще потерпели неудачу, так что к 1895 году ему стало не о чем писать. Сочетавшись, ВВР обрел обширнейшее поле деятельности. Как вся русская литература вышла из "Шинели" Гоголя (что ВВР с остервенением отрицал), так и у него "все выросло из одной точки". Которую обычно называют по-латински, и которую ВВР ухитрился совместить с точкой зрения жены. Причем отказался от потуг на самостоятельность мышления ВВР до такой степени, что по существу стал писцом у своей малограмотной половины. Даже кличку себе взял подходящую - Варварин. Его признание своей необыкновенной подкаблучности отличается, говоря словами одного из его почитателей, "присущим Розанову блеском, поражает глубиной и свежестью мысли": гений скромно признается, что он, как женщина, только разверз ложесна свои, чтобы воспринять в них указания супруги. Причем разверз так широко, что в них мог бы войти броненосец "Потемкин" вместе с его мятежным экипажем. Поэтому не всегда понятно, где кончается супруга и начинается собственно муж.

Варвара Дмитриевна не любила Мережковских - и ВВР их возненавидел. Варваре Дмитриевне не нравился Гоголь - и титан богословия его невзлюбил. Варваре Дмитриевне было противно веселье - и Василий Васильевич превратился в плакучую иву, заявив, что "смеяться - вообще недостойная вещь". Все свои творения он отдавал жене на просмотр и утверждение. У Пушкина цензором был царь, у Розанова - жена. Главное для нее было, чтобы писал муженек "бойко, живо", "язык не заплетался". Так и сложился у ВВР тот легкий слог, за который он обругал соперника по перу г-на Спасовича, когда тот подвернулся ему под горячую руку: мол, обладает "прекрасным и легким слогом, умом совершенно достаточным, чтобы не дать заметить в нем отсутствие оригинальных мыслей", которых у нашего Аристотеля было в избытке. И каждой из них в отдельности хватило бы, чтобы обессмертить его имя в веках. Аж сам мыслитель иногда удивлялся, откуда такая прорва взялась, скромно добавляя при этом: "И все сам выдумал".

В отличие от Пушкина, который беспощадно выбрасывал в корзинку для бумаг все свои произведения, которые считал слабыми, Василий Васильевич придерживался прямо противоположной точки зрения на свое творчество: "Всякое движение души у меня сопровождается выговариванием. И всякое выговаривание я хочу непременно записать". А потом и издать естественно. Чем ВВР и отличался собственно от не умевшей читать и писать базарной бабы, сразу же забывавшей то, что намолотит языком за день, как только ее огненный глагол затухнет. Гений, правда, тоже забывал, но только после записи. Поэтому искать последовательности в его рассуждениях по меньшей мере бесполезно. В народе это называется "кольнуло - ляпнул".

При этом чисто бабское стремление выложить на потеху зрителям все, что у ВВР имелось в данное время в душе, где у него находился прилавок, носило характер словесного поноса: "Я решительно не могу удержаться, чтобы не говорить ...", - щедро делиться маститый писатель с молодежью тайнами своего творческого мастерства. Василия Васильевича можно считать создателем базарнобабьей журналистики: его гений в том и состоит, что в отличии от прочего бабья он сумел направить свой словесный понос на унаваживание своего благополучия. Сведения же для своих сочинений ВВР черпал "из самых надежных источников" - в бане, большим любителем которой он был. Супруга относилась с пониманием: в "ход мысли и "доказательства" она никогда не входила", поскольку мыслей никогда не имела. (Да и откуда бы им взяться, если она только беспрерывно молилась?) А уж о том, чтобы доказать свою точку зрения, ей и в страшном сне не могло присниться. И поскольку Варвара Дмитриевна и сама не думала и других к этому не принуждала, то у ВВР легкость в мыслях наблюдалась такая, что сам г-н Хлестаков мог бы позавидовать. Поэтому в спорах он пользовался приемами, далекими от доводов чистого разума: "Спенсер - дурак". В научном споре этого достаточно, к сожалению, только для описания собственных умственных способностей. Вы спросите, а почему, собственно? А потому, что у Василия Васильевича "нет никакого желания спорить, а есть желание вцепиться по-бабьи в его растительность и "выдрать 1/2". Что Василий Васильевич и сделал бы, если бы г-н Спенсер попался ему вечерком в глухом лесу один и связанный.

Умственно полноценные люди обычно стараются подобных доводов избегать. Да и Святое Писание предупреждает: кто скажет ближнему "Рака" ("дурак" в переводе с арамейского), без пересадки попадет в пекло.

Зато уж и самые трудные вопросы, над которыми другие бились всю жизнь, он решал легко и просто. Если некоторые жизнь потратили, чтобы выяснить, что такое мысль и мышление, то ВВР решил загадку походя: "Больше всего мыслей приходит в конке. Конку трясет, меня трясет, мозг трясется и из мозга вытрясаются мысли", - вытряхнулась из головы светоча глубинная мысль, когда конка наехала на пьяного городового и ее особенно сильно тряхнуло. Хорошо хоть из головы вытрясалось, а не откуда-нибудь еще.

Исходя из вышеизложенного, нельзя не согласиться, что мало кто имеет больше права упрекнуть народников в неумении углубляться в вопрос, как ВВР. Ведь сам-то он углублялся так старательно, словно окоп отрывал перед наступлением немецких танков на Курской дуге.

Не долго думая, он заявил потрясенному человечеству, что "связь пола с богом сильнее, чем связь ума с богом". Просто так, для разминки. Очевидно, великий богослов мыслил связь с богом в качестве разновидности внебрачной. Потом подумал и добавил, имея в виду себя и своих последователей: "Наш мозг фалличен". Потом снова подумал и углубил себя далее: "Срамной уд выше мозга". То же самое, разумеется, может сказать о себе любой строчкогон, только стесняется. А потому Василий Васильевич считал, что есть только три человека на белом свете, которые умнее его. Впрочем, подумав, он опять углубился: "не умнее, а самобытнее". Хотя, казалось бы, куда уж самобытнее. С другой стороны, какие бы правильные вещи ни говорил наш гений самобытности, после таких заявлений к ним надо относиться осторожно.

"Окидывая воспоминательным оком прошедшее", ВВР сообщил, что потерял невинность в 17 лет. Потом подумал и углубился – в 14. А потом углубился еще раз – в 12. Все так неуловимо, что возникает вопрос, а утратил ли он вообще невинность? Он еще ждет своих исследователей.

В любом случае первый шаг к решению вопроса о том, каким местом мыслят наиболее выдающиеся столпы христианства и самодержавия, был сделан. В конце концов, каждый мыслит как может: это их жизнь, их право. Подобный способ мышления имеет еще и то преимущество, что приносит меньше неприятностей обладателю. А то ведь многие начинали мыслить мозгами о недостатках окружающей действительности, а заканчивали Сибирью. Или как выражалась "путеводная звезда" Василия Васильевича -"Сибирем".

Особенности мышления ВВР объясняются его внутренними качествами. Дороги, которые мы выбираем, заставляет нас выбирать то, что находится внутри нас, тут Боб Тидбол был совершенно прав, хотя и был, упокой, господи, его душу, простым разбойником. И Бердяев был прав, когда сказал, что Розанов - баба. Причем большая баба, чем обе его жены, вместе взятые, хотя и не из тех, что коня на скаку остановит, в горящую избу войдет. Можно даже сказать, что до этого, с позволенья сказать, мужчины настоящей бабы в русской словесности не было. И уверенность, что он умнее всех – это тоже черта зрелой бабы, не знающей сократовских сомнений.

В сущности, ВВР стал первой российской журналисткой, которая отличается от прочего бабья тем, что у нее больше слушательниц, желающих знать подробности ее последней ссоры с соседкой и с кем она за отчетную неделю успела переспать.

В то время как другие, более крепкие умы исследовали "проклятые вопросы" жизни, Василия Васильевича "волновали и притягивали, скорее же очаровывали груди и беременный живот. Я постоянно хотел видеть этот мир беременным", - восклицал этот сгусток мужских достоинств. А уж выдавать замуж ВВР любил даже больше, чем выдавать желаемое за действительное. (Отметим мимоходом, что сейчас, когда сменить пол ничего не стоит, ему жилось бы гораздо легче).

"Нравились ли мне женщины как тела, телом?" – задумался на склоне дней своих человек, всю жизнь не суетившийся вокруг женского вопроса. А если нравились, то как это проявлялось? "Всегда хотелось пощипать", – скромно признается почтенный старец и уточняет: "С детства". Хотя и отрицает, что щипал. На этот счет, правда, есть противоположное свидетельство А.Белого: "Небольшого роста старичок самой мирной и ласковой наружности" был большой шалун. "Где-то у края стола, незаметный и тихий, … рот строил ижицей, точно безглазый, ощупывал пальцами (жаловались иные, хорошенькие, что – щипался), бесстыдничая проблесками очковых кругов". Да, в конце концов, если и щипался, то стоит ли обращать внимание нетерпеливых юношей на петербургских старцев, которым жить-то осталось с гулькин нос и которые торопятся успеть, словно козлы перед закланием, нащипаться вдоволь, пока не "упал занавес", а поскольку крестьянок под руками не было, приходилось пощипывать светских дам. Но, разумеется, мы верим не этим молодым вертихвосткам, возводящим хулу на почтенного человека, а самому ВВР: не щипал-с! А загонял в подсознании, словно партийная пресса – молодежь на комсомольскую стройку. Чем кончилось – вы сами видите. В сущности, ВВР стал жертвой несовершенства общества, одним из тех, дарование которых погибло, как указывал Ленин, на Руси без всякой пользы. Но помочь ему мог бы не половой переворот, а правильно работающая служба трудоустройства, которая выявила бы наиболее полно склонности и способности героя, что стало бы благом для него самого и для общества в целом. ВВР мог бы стать женским врачом и пощипывать ложесна в рабочем порядке ежедневно. И труд стал бы для него радостью, как мечтали все эти бородачи, начиная с Маркса и кончая Фиделем Кастро, а не проклятьем. Или написал бы честный земский врач Розанов руководство по лечению мужских хворей. Название можно было бы оставить прежнее – "Опавшие листья". И тем самым принес бы огромную пользу страждущему человечеству. Хотя, разумеется, и нынешние его писания представляют пользу для здравоохранения. Только для другой его отрасли – психиатрии, поскольку, как говаривал старик Гегель, помешательство является составной частью разума.

"Он потерял инстинкт быть покровителем и вождем, … потерял инстинкт правильной к женщине любви", - скорбно вздыхает коллега Розанов, разглядывая в зеркале свои ярко выраженные черты мужской породы. "Женственное неудержимо влечет их", - пускает слезу он, благоразумно не уточняя, кого это "их". К чертам женственности в выродившемся мужчине гений относит "…слабость своего "я", бескорыстную преданность чужому предприятию, заботе…" (особенно, очевидно, в отношении "забеременивания"). И дело тут явно не в том, что перестал "выродившийся мужчина" ходить на медведя с рогатиной. Времена, когда мещане вели в бой полки, открывали законы природы и общества, ломали отживший строй и строили новый, миновали. Нынче мещанин чаще трясется сам, чем потрясает Вселенную. Как подметил ВВР, не мещанин вообще гадок, а именно мещанин 19-го века. А уж про век двадцатый и речи нет. Мещанин понимает необходимость изменения общества, но произвести их боится. Вот и норовит навьючить эту задачу на женщину: мол, давай, дорогая, увлажни наше общество "влажностью материнства": пойди туда, не знаю куда, сделай то, не знаю что, измени общество, ничего в нем не изменяя. Способ, с помощью которого мещанин хочет решить данную общественную задачу, свидетельствует еще и о том, что мещанин выродился не токмо телесно, но и умственно. А все его умопостроения - "…они суть выдавленные наружу качества своей души", — как однажды выразился ВВР. Только если Чехов выдавливал из себя по каплям раба, то мещанин выдавливает из себя помои, а их от этого становится все больше и больше. И это вырождение отразил с присущим ему своеобразием Василий Васильевич, все творческое наследие которого в 35 глыбах можно было бы озаглавить "Упавшее".

Он не мог честно исповедаться: мол, обабился так, что самому тошно. Он должен был придать своей подкаблучности вселенский размах: "Все русские женственны". И "имеют свойство отдаваться чужим влияниям… как жена и невеста – мужу". (Яркий пример тому – А.Суслова). Поскольку ВВР ущучил, что и министры и сапожники, и угнетатели и угнетенные – это все один народ, а, стало быть, душевные качества у них одинаковые. Хотя, правда, доходы разные. Ну а сам герой – это лучший образец русского народа.

В оправдание своего убожества он написал статейку "Около "русской идеи", в которой с присущим ему своеобразным подходом к решению любого вопроса отнес Россию к женскому началу, а Германию – к мужскому, для большей убедительности ссылаясь на Бисмарка, который вроде бы где-то что-то сказал в желаемом для ВВР смысле. "И в сочетании с мужественной тевтонской расою, они… дадут со временем чудесный человеческий материал для истории", - делает, словно ребенка горничной, вывод наш геополитик.

"Как видим, желающих почудесить над "человеческим материалом" на Руси всегда хватало. Но вряд ли любое сочетание народов может дать более чудесный материал для истории, чем сам ВВР.

Данная статейка приобретает особую ценность сейчас, когда ищут все, кому не лень, эту самую русскую идею и никак не могут найти. А она вот – готовая уже, словно незамужняя журналистка на седьмом месяце. И, торопясь ковать железо, пока горячо, геноссе Розанов тут же отнес, словно прохудившийся ночной горшок на помойку, Ломоносова и Пушкина к мужественным писателям, а Карамзина и Лермонтова – к женственным, т.е. тут же и оказывается, что на Руси не все бабы. Не успев породить мысль, геноссе тут же начинает ее убивать, как Тарас Бульба своего сына. Ну да воспитанные люди редко замечают недостатки в своих рассуждениях. Еще забавнее то, что себя он не отнес ни к тем ни к другим. Можно было бы возразить, что поручик Лермонтов никак не может быть отнесен к бабам. Хотя бы потому, что во время Кавказской войны возглавлял отряд, выражаясь по-современному, спецназа и неоднократно представлялся начальством к награждению.

Кроме преждевременно обабившегося Розанова был на Руси и Желябов, которого гений определил, как "мужичонку, все достоинство которого состояло в том, что в него влюбилась генеральша (по отцу) Перовская. Но генеральши и в конюхов влюблялись". Поскольку утратив "инстинкт мужчины и вожака", ВВР приобрел взамен какую-то полуживотную злобу.

МЕЩАНИН В БОГОСЛОВИИ

Грешить – зло; но еще тягчайшее зло – оправдываться по совершении греха. Это в особенности и есть оружие дьявола.

Иоанн Златоуст.

Итак, что же вышло у ВВР под предводительством супруги из "одной точки", из которой он поливал своих врагов, словно смертник из дота? Только не свинцом, а помоями. Первой под удар Василия Васильевича попала, словно Рязанское княжество под удар полчищ Батыя, православная церковь, посмевшая на свою голову не признать законность его второго брака. Сотвори ВВР рать велию на мать нашу, Святую Православную Церковь, i от бъса пострекаемъ, возненавиде ея. Дочь и жена священника (хотя, к сожалению для современных бытописателей, не одновременно), Варвара Дмитриевна возненавидела духовенство, вставшее на пути мечты каждой бабенки о законном супружестве. Хотя и имели священники те же добродетели, что и она. И Василий Храбрый тут же "показал кукиш с маслом" матери нашей Святой Православной Церкви. На левой обутой в мокроступ ноге. Ибо времена, когда мещанин восклицал вслед за Вольтером: "Раздавите гадину!" - миновали. "Вот и вся моя литература" - емко определил свое место в российской словесности Василий Скромный, объявив миру о своей самостийности от церкви. Ушел в раскол, почти как протопоп Аввакум. Прямо как был, в мокроступах. Вместо того, чтобы поменять мокроступы на более удобную для длительных пеших переходов кирзу и пойти по скитам отмаливать грех блудодейства. Только в отличие от раскольников стремился попасть не в ту узкую щель, которая ведет в рай и в которую не протиснутся толстобрюхие.

Если Варвара Дмитриевна не смогла ни в чем обвинить священников, кроме того, что они как-то по-особому достают кошельки, когда расплачиваются с извозчиком, ВВР, имея университетское образование, нанес больший вред церкви, чем Кронштадское восстание - Советской власти. Он издал книгу "Русская церковь", в которой ругает оную, что она рассматривает "брак просто как случку животных, но только пожизненную". Он также считал, что "вся христианская литература", с тех пор как он в нее пришел, это одно "сплошное злословие": "все о всех сплетничают". (Вторжение базарной бабы изменило ее больше, чем 2 тысячи лет внутренней борьбы).

ВВР включился в начатую народниками борьбу против бессмысленных даже не средневековых, а рабовладельческих пережитков в обществе. "Наш брак, - большевиствует этот рыцарь прискорбного образа мыслей, - это римский государственный брак. Отцы церкви были все обывателями Греко-Римской империи..." и понятие о браке и семье "взяли из окружающей жизни". Суждение удивительно здравое, словно читаешь "О происхождении семьи, частной собственности и государства". Только вот выводы сделать великий богослов боится, ибо зело трусоват: брак должен измениться, а положение женщины в обществе - нет, потому что жена не разрешает, эту образцово-показательную мещанку ничего не волнует кроме ее домашнего мирка и любой общественный труд ей в тягость.

В противовес римскому государственному браку светоч православия начал проповедовать гражданский брак, "который войдет в права общества, войдя в дух общества..." явочным порядком, по-большевистски. И плакать, что "необеспеченность и бедность одни гонят девушек в "законное супружество" ... Как и Писарев с Добролюбовым. Только г-да Писарев и Добролюбов делали из этого естественный вывод: надо устранить необеспеченность и бедность, а ВВР предлагал Л.Н.Толстому отдать дочерей в гражданский брак. То, что он может попробовать отдать в гражданский брак своих дочерей, ему до конца жизни так и не пришло в голову.

Расплевавшись с Церковью Божьей, Василий Васильевич пошел туда, где были "Марксы, Энгельсы, Спенсеры, Дарвины. И жмут руки им рабочие, и они жмут руки рабочим. И все такое дюжее мозолистое". Включая сюда, надо думать, и предмет научных исследований ВВР. И Василий Богослов тоже принялся жать руки этим смутьянам и лягать церковь. "Тоска, голод, самоубийство, мор детей, унижение женщин ... - что изменилось после Рождества Христова сравнительно с тем, что было до ...?" Ничего не изменилось: "бедные все бедны, голодные все голодны, больные умирают".

А вот если бы удалось пришить христианству уд, то бедные сразу же разбогатели бы, голодные насытились, больные исцелились, мертвые воскресли, а писатели приобрели ум, честь и совесть. И ведь что особенно противно: “Нельзя сказать попу”, имеющему те же добродетели и пороки, что и прочий народ: "уплачу, батюшка, за крестины на том свете - теперь не при деньгах". Будешь тут возмущаться роскошью церковной утвари и риз священников, когда сам носишь ризы настолько ветхие, словно они достались по наследству от первых пророков.

И воспел Василий Богослов достижения науки, "которая из куска земли, не могущего пропитать и пяти человек, научила собирать хлеба столько, сколько нужно десяти тысячам человек. Осушила болота, выучила травосеянию, придумала плуг... дала столько, сколько не было дано хлеба во всех чудодейственных рассказах всех религий. Медики вылечили столько болезней, сколько не произвели исцелений чудотворцы тоже во всех религиях". Ниспроверг ВВР все богословие сразу: "Гораздо больше богословия в быке, поднимающемся на корову, чем в духовных академиях". (С него-то и берет начало наше родное, заветное - "мы академиев не кончали!"). Больше всего досталось Сыну Божьему, которого Василий Васильевич оплевал, весьма удачно совместив свой заскок с чисто бабьей точкой зрения на мужчину, который дожил до 33 лет, но так и не женился. "У него, стало быть, что-нибудь не в порядке", - со знанием дела скажет любая уважающая себя баба. А ВВР уточняет: Спаситель "был без ядер", "не животен". В то время как в самом животность доходила до скотства. Он даже супругу выбрал такую, которая никогда не улыбалась, поскольку способность улыбаться - это то немногое, что отличает человека от животного. Очень любопытное толкование Нового завета.

Можно сказать, что ВВР распял Сына Божьего вторично, поскольку не смог подвесить его за "ядра". С точки зрения нашего богослова, Сын Божий явно должен отличаться от простого смертного именно размером "ядер", которые в случае необходимости можно было бы использовать для стрельбы из Царь-пушки. И бог утерся, стерпел, не поразил на месте сию личность огненным перуном.

Разделавшись с Матерью нашей, Святой Православной Церковью, ВВР перепоясал чресла свои на борьбу за права женщин. (Не для того, чтобы повесить на них меч, а чтобы штаны не падали). Только не за права всех женщин, а за права дурнушек, как его жена. И не за все права, а только за право забеременеть без мужа, который часто является скорее препятствием в данном деле, чем помощником, поскольку никакие другие права его жене не были нужны. Василий Васильевич объявил войну "цивилизации, которая безумно и преступно отняв у девушки (или женщины) всевозможные общественные права, посягнула и на неотъемлемое право каждой женщины становиться супругой и матерью", и предложил установить в законах срок, до которого дурнушки обязаны сдерживаться, прежде чем станут мамами без замужества. Такой закон, к сожалению, не принят до сих пор. Хотя дурнушки успешно обходятся и без него: они не выдерживают никаких сроков. Точнее, просто не выдерживают, поскольку понимают, что женщина - это не вино, которое чем дольше выдерживать, тем лучше становится. Жаль только, что ВВР не уточнил, как дурнушки должны кормить новорожденных, не имея ни образования, ни работы, ни помощи со стороны государства и общества - подкинут их в сиротский приют или сами пойдут на панель?

Василий Васильевич и не думал, разумеется, возвращать девушкам (или женщинам) какие-либо общественные права, безумно и преступно отнятые у них цивилизацией, а вот помочь забеременеть был очень даже не прочь. Только так можно понять его песнопения ветхозаветному браку в виде многоженства, который он противопоставлял римскому: "Библейский брак оттого и остановился так твердо, без колебаний, на многоженстве, что, если бы он избрал моногамический путь, дал право жене требовать моногамичности от мужа, то этим он тотчас бы загнал мужей в страх, сокрытие и попытки лукавства, т.е. испортил бы всю ткань брака..." - возмущается передовой ткач Розанов. А почему, собственно? Оказывается, потому, что муж - это "сеятель потомства, естественно имеющий в себе закон засевания наибольшего поля, наибольшего числа полей". Освоения Целины, можно сказать. Что в переводе на более простой язык означает: ВВР не прочь был взять наложницу.

Как же происходит это засевание нивы? Внемлите, народы, что возвещает ВВР: "Сеятель, держа зерна в пригоршне, - помолившись на Восток - со всею силою разбрасывает их кругом..." Ибо есть на свете деяния, перед началом которых следует помолиться на Восток, а по окончании просить у батюшки отпущения грехов. Излишне добавлять, что сам ВВР не смог завести гарем и бороться за переходящее Красное Знамя с гаремом короля Саудовской Аравии. Но это не означает, что он полностью отвертелся от полевых работ. Варвара Дмитриевна смотрела на мужа исключительно как на средство продолжения рода, а посему ВВР начал кропать статейки "о пользе обрезания и многодетности" с примерами из жизни отцов-накопителей Ветхого Завета, имевших особо ярко выраженные кулацкие наклонности, и проповедовать точку зрения Варвары Дмитриевны, согласно которой женщина должна только каждый год рожать, а мужчина "должен трудиться и быть в некотором рабстве, как рудокоп..."

Из этих рассуждений, к сожалению, напрашивается несколько иной вывод: чтобы сделать женщину многодетной и благословить ее здоровым потомством, одного рудокопа, пожалуй, недостаточно. Лучше использовать второго мужа, который в поте лица своего будет стараться увеличить численность семейства. В припадке исполнительности ВВР все Святое Писание свел к одной заповеди, мало известной ранее богословам: "Плодитесь! Множитесь! - одна заповедь над всеми". В Китае последовали совету Василия Васильевича - и теперь им нужен другой совет: "Что делать?"

ВВР, правда, не стал обрезаться, но принял личное участие в борьбе за повышение рождаемости в стране - стал отцом пятерых детей, возмещая отсутствие храбрости плодовитостью. (Вышел сеятель сеяти семена своя). Это, пожалуй, единственный случай в летописях, когда боец пера и чернил не только других зовет на подвиг. Не успев сочетаться, Василий Васильевич оказался в первых рядах борцов за повышение производственных показателей по поголовью. Современных исследователей, естественно, волнует, были ли сомнения в своем отцовстве у этого мученика брака, который в три смены работал на руднике, пока его поля засевались, если так можно выразиться, самосевом. Об этом можно только догадываться: "Я чувствую, что метафизически не связан с детьми, а только с "другом". Разве с Таней". Которая, между прочим, "какая-то грациозная". Не в папу, иначе говоря. Кстати, когда ВВР поет гимн супружеской измене "как последний надежде", "починке" любви, не совсем понятно, за кого именно он председательствует перед общественным мнением. Но, в конце концов, какая разница, кто отнесет домашнюю вещь в починку, муж или жена.

СЧАСТЛИВЫЙ САПОЖНИК

Добрые советы напоминают касторку: их легче давать, чем принимать.

Б.Шоу.

"Как он посмел!" – брызжет слюной нынешняя прессы, – сказать, что сапоги выше Шекспира!" Имеется в виду Писарев. Вот ведь злодей какой. Только вот г-н Розанов тоже так думал: "Сапогов никаким Пушкиным не опровергнешь". Не верите? Пустите орлов-журналюг недельку босиком походить – и посмотрим, что скажут. А те, кому уже случалось испытать это счастье, придерживаются отнюдь не мнения “экспертов”. По воспоминаниям Бунина, один из самых известнейших наших писателей заявил ему в славные годы гражданской войны, что готов кого угодно убить за не слишком рваную обувку. А другой требовал загонять большевикам иголки под ногти до того, как устроился к ним на службу. За сапоги. Что лишний раз доказывает положение ВВР: "Сапоги наши – убеждения наши". Вот ведь как бывает: дворянин, а не покорми недельку – любого Раскольникова по части кровопусканий превзойдет. Кстати, задолго до Писарева Платон и Сократ относились к искусству несколько пренебрежительно, открыто предпочитая ему как более-менее пустому занятию плотничье, столярное, сапожное и прочее ремесло.

"Семейный сапожник не только счастливее, но и вельможнее министра", который только на чаевые тратит по 500 руб. в день – заработок счастливого сапожника за два года неразгибного труда. Так счел ВВР, исхитряясь угодить жене. Но детей, своих или чужих, надо кормить, а с этим у счастливого сапожника возникли сложности. И встал перед нашим счастливым сапожником "вопрос о сапогах" во всей своей босоногости: впору было брать себе рабоче-крестьянскую кличку Василий Босой.

КП потешается над "знаменитой статьей Добролюбова "Что такое обломовщина?", которую ВВР считал, кстати сказать, "бесподобной". "Главный вывод из сказанного тот, - поучает автор, - что эти ненужные лишние люди "не только не могли проникнуться необходимостью, но даже не могли представить себе близкой возможности страшной, смертельной борьбы с обстоятельствами, которые их давили". Потешаться - это вообще удел очень сытых, но не очень порядочных. А вот ВВР не было необходимости представлять себе страшную борьбу с обстоятельствами, которые его давили: он ее уже во всю вел. Борьбу за выживание. И в этой борьбе мирный Обыватель (так Василий Васильевич частенько подписывал свои статейки) совершенно озверел. В озверении сердца своего Василий Голодный возненавидел "сытых". Хотя они имели не только те же добродетели, что и он, но даже и место службы одинаковое с ВВР: “Где бы я ни писал, я решительно ненавидел и презирал те журналы, в которых писал, и редактора, и сотрудников”. "Да за что же?" – спросит изумленный читатель. Только за то, что эти люди "буквально сытые и посмеиваются" над несчастьем ближнего. В данном случае Василия Васильевича. В то время как самому гению было не до смеха и он был не очень сытый. Наш праведник мог бы даже воскликнуть: “Изнеможе нищетою крепость моя и кости моя смятошася”.

"Человек, живущий бытом, семьей, своими житейскими радостями и удовольствиями", вызывал не токмо злость у Василия Голодного, но еще и ненависть. "Обыватель, мещанин – это имя будет постепенно наливаться свинцом, чтобы в конце концов отлиться в реальные пули", - скорбит современный автор. С чего бы это в самом деле? "Я не люблю Чехова, Мережковского, Ницше…" – наливается свинцом ВВ, видя, как другие наливаются коньяком в ресторане. И только за то, что "они едят колбасу и зернистую икру в январе месяце…" Вдобавок "Ницше, безумный, посмел сказать, что бог умер". Хотя бог, как совершенно точно установил ВВР, жив, только у него "ядер" нет. Мог ли устроить Василий Васильевич мир, в котором "нельзя сказать попу: уплачу, батюшка, за крестины на том свете – теперь не при деньгах". "…только одни мы, страдальцы, работники, больные, зараженные, голодные, "будем получать там"… - стонет работник всемирной великой армии труда Розанов, неприятно пораженный необходимостью работать "здесь", а получать "там". Хотя, казалось бы, все правильно: умные едят на этом свете, а верующие на том.

Современным исследователям, естественно, хотелось бы знать, чем именно был заражен великий мыслитель. Отрицанием, господа, всего лишь отрицанием такой жизни. Хотя это тоже общественная болезнь, передающаяся внеполовым путем (не по-розановски, иначе говоря). Отрицательно заряженный ВВР поднял лапу на все общество мирных обывателей. Заднюю: "Это зажравшийся жеребец на стойле, самодовольный, хвастливый, чавкающий масляным ртом… Есть времена, … когда хочется не рассуждений, а казни", - стремительно созревает для работы в карательном отряде ЧК Василий Васильевич. Мог ли рассчитывать на снисхождение Мережковский, если, как выяснил ВВР, покопавшись в его личном деле, "его отец был придворным"? А Философов был "сын тайного советника", - возмущается Василий Васильевич, и в его возмущении слышится: "К стенке гада!" Хотя, казалось бы, что тут возмущаться: тайный советник имеет возможность пропитать своих детей, а мелкий чиновник Розанов – нет. Так устроен мир, любую попытку изменить который современные идеологи рассматривают как половое отклонение.

В озверении сердца своего ВВР не пощадил даже В.Соловьева: он, видите ли, пишет трактат "О сущности любви", в то время как ВВР изнемогает не от любви, а от бракоразводных дрязг, безденежья и неустроенности. “…ни одной строчки в десяти томах не посвятил разводу, девственности вступающих в брак, измене и вообще терниям и муке семьи. Ни одной строчкой ей не помог", – сбивается на стон Василий Страстотерпец. Хотя, строго говоря, помочь семье Соловьев пытался, указывая, что православная церковь приравнивает брачный венец к мученическому. И для этого, как мы видели, имеются все основания. ВВР мог с полным основанием воскликнуть вместе с гг. Писаревым и Добролюбовым: "Наши гражданские деятели лишены сердца и часто крепколобы, наши умники палец об палец не ударят, чтобы доставить торжество своим убеждениям, наши либералы и реформаторы отправляются в своих проектах от юридических тонкостей, а не от стона и вопля несчастных братьев". Стон и вопль несчастного мыслителя настолько злободневны, что впору согласиться с другим светочем, современным, вздыхающим: "…мы движемся по замкнутому кругу".

Движемся, родимые, движемся. И на нашем пути лежат грабли, и мы кажынный раз на них наступаем.

Кстати, гг.Добролюбовы пытались помочь несчастному брату ВВР, настаивая, что каждый человек, родившись, приобретает право на все необходимое для жизни, не токмо дети тайных советников: “кажется бы, дело простое: человек родился, значит, имеет право на существование; это естественное право должно иметь и естественные условия для своего поддержания, то есть средства жизни. А так как эта потребность средств есть потребность общая, то и удовлетворение ее должно быть одинаково общее, без подразделений, что вот, дескать, такие–то имеют право, а такие–то нет”. Неопытная гимназисточка, только еще собирающаяся поступить на службу, может подумать, что если г. Обломов и г. Розанов валятся в статье в одну кучу, словно журналисты отдела православной нравственности, предающиеся свальному греху, то они большие друзья. И сильно ошибется. Это ведь только в современные исследователи творчества не знают, что обыватель и помещик, владелец сотен крепостных душ, - это не совсем одно и то же. Разумеется, ВВР тоже не конюхом работал, а мать его была из рода дворян Шишкиных. Только вот дворянин без поместья – это все равно что брачная ночь без невесты. "По правде сказать, - говорит Писарев, – вся судьба человека зависит от того, какими средствами он поддерживает собственное существование. Всякому известно, что есть люди, которые добывают себе хлеб собственным трудом, и есть люди, которые кушают хлеб, добытый другими и могут жить, не трудясь". ВВР, не трудясь, жить не мог. И, даже трудясь, зарабатывал копейки. "Другой за 35 копеек целый день бьется!" – поучал гений православной диалектики молодого извозчика, заломившего, как ему показалось, слишком высокую цену, в пору запоздалого процветания. (Лишь тот достоин 35 копеек, кто каждый день за них идет на бой!). И уж если Обломов на своем диване подскакивал, словно карась на сковородке, и стонал: жизнь достает, жжет, то каково было на этой сковородке батраку пера и чернил Василию Васильевичу без доходов Ильи Ильича? Сильно восчувствовал деньгу ВВР! А вот большой любви к Обломову – нет. И даже то обстоятельство, что Обломову – единственному из всех обломовцев – удалось стать отцом, его с ним не примирило. Сами посудите, как может относиться к "обломову-тунеядцу", который "ищет покоя душевного, мира и успокоения", ВВР, мирный обыватель, весь день бьющийся за 35 коп., а вечером выясняющего, что ему не на что купить лекарство больному ребенку. Того самого покоя душевного, который иногда еще именуют душевная подлость. "Или попросту говоря свинство, - уточняет ВВР, - которое буркает себе под нос: все суета сует, знать ничего не хочу!" Из-за чего Василий Васильевич, в 1896-8 годах "завернув пушки, палил по своим". Потому что нищета породила у него "в душе какую-то темную мглу, прорезаемую блестками гнева". Палил "по ленивым, убогоньким и копящим деньжонку, равнодушным". По Обломовым, одним словом. Палил до тех пор, пока, скопив деньжонок, не отъелся и сам не стал “убогоньким и равнодушным”. Так что садик у этого невольного последователя Вольтера получился своеобразный: сначала в нем появились гроздья гнева, а потом уже другие деревья и кустарники. Поэтому в словаре ВВР не было более ругательного слова, чем "богач", способный за вечер проиграть больше, чем ВВР заработать за всю свою неразгибную жизнь. Сравнивая себя с "богачом", с которым у него были одни и те же добродетели, он приходил к выводу: "Весь мир другой - его и - мой". Хотя этот богач был человек из стана самого ВВР и помимо общих добродетелей исповедовал и общие с ним взгляды на жизнь. Причем не понимали они друг друга в такой степени, что даже "интерес к животу", который по мнению ВВР "мгновенно снимает между людей перегородки, расстояния, делает знакомыми, делает друзьями" не мог их существенно сблизить, поскольку у одного живот был пустой, а у другого висел через ремень. Но современные бытописатели так и не поняли, почему это "общество в середине позапрошлого века раскололось на левых и правых. Все, оказавшиеся посредине, явно были лишними". Не будешь Иванушкой-дурачком прикидываться - карьеру не сделаешь.

Проникая пытливым умом в самую суть событий, ВВР исповедовался: "Не понимаю, почему я особенно не люблю Толстого, Соловьева и Рачинского. Не люблю их мысли, не люблю их жизни, не люблю самой души". Хотя они, между прочим, один и тот же народ, и у них одинаковые мысли, души и жизнь. "Пытая", - хотя и не в подвалах Лубянки, - " нахожу главный источник по крайне мере холодности... в "сословном разделении". Соловьев, если не был аристократ, то все равно был в "славе" (в "излишней славе")... и т.д. С другой стороны, "с Рцы (дворянин) мы понимали же друг друга с полуслова, с намека; но он был беден, как и я, "не нужен в мире", как и я... Вся эта "ненужность", "отшвырнутость" от мира ужасно соединяет и "страшно все сразу становится понятно", и люди не на словах становятся братья".

С тех пор как ВВР взялся за перо, он, кроме "богачей", начал ненавидеть еще и "захлебывающихся в славе" , т.е. более удачливых собратьев по перу. Потому что отличительной чертой "триумфального шествия" ВВР по Руси, о котором возвестили миру нынешние половые, было то, что его никто не заметил. И всю свою писательскую жизнь мыслитель ныл, что на его писания никто не обращает внимания, не делает ни одной ссылки, не говоря уже о том, чтобы отправить в ссылку самого ВВР, на свою "ненужность и отшвырнутость".

ВАСИЛИЙ ВЕЛИКИЙ И ДРУГИЕ ВЕЛИКИЕ

Чем человек изворотливее и ловчее,

тем больше в нем ненависти и подозрительности.

Монтень

"Всем великим людям я бы откусил голову", - заявляет Василий Васильевич. Чтобы не были слишком уж великими. И проделать это он был готов не в переносном смысле, а в прямом. Вот до такой степени человек озлобился. "И для меня выше Наполеона наша горничная Надя", - недооценивает роль личности в истории ВВР. Хотя и отрицает, что жил с вышеупомянутой горничной Надей, "кроткой и милой".

Под влиянием этой злобной зависти у гения развился его необычный дар. Как один древний царь в наказание за жадность получил от богов дар все превращать в золото, так и ВВР в наказание за свое богохульство получил от бога весьма своеобразную способность превращать все, к чему ни прикоснется, в помои. После монгольского нашествия на Русь остались одни развалины и трупы, после нашествия Василия Васильевича на русскую словесность от нее осталась одна помойка: Гоголь - "ни одной благородной черты". Михайловский - "лакей". Короленко - "дворовый человек". "Плюгавый Писемский". Л.Н.Толстой - "тульский барин, которому хорошо жилось, которого много славили". Мережковский - "не умен". Как, впрочем, и Лев Николаевич. Герцен, Некрасов, Огарев - "богачи". Салтыков-Щедрин - "наелся русской крови". (Такой зверь, что даже не напился, а именно "наелся"). Декабристы - "осыпанные золотом приближенные Павла I" (Почему не Петра I?). То что большинство "приближенных" просто в силу возраста не могло быть знакомо со своим повелителем, ВВР не волнует, ибо истинного полового правда никогда не должна волновать. От Владимира Набокова его "тошнит". Кропоткина ненавидел за то, что князь. Но, пожалуй, более всего он ненавидел "счастливого успехами - в литературе, в женитьбе, в службе" Грибоедова. Это неудивительно, учитывая, что ВВР был мелким чиновником и еще более мелким писакой, женатым отнюдь не на грузинской княжне.

"Откуда эта беспредельная злоба?" - вопрошает ВВР (О Гоголе). У него вообще была очень странная черта приписывать другим свои душевные качества. Те, которые погнуснее. С гораздо большим основанием то же самое можно спросить о самом ВВР. Гоголю завидовать было некому, а ВВР для того, чтобы кого-нибудь возненавидеть достаточно было узнать, что его соперник издается на хорошей бумаге. Ничего не вышло из моей личной деятельности, никто за мной не идет, не имею "школы", - стонет Сократ 20-го века, за которым шли только бродячие псы на чужой улице. А в это время Андреева "общество понесло на плечах, яко Христа", - понесло Василия Васильевича, забывшего, что это Христос нес грехи всего общества. И был "Михайловский, у ног которого была вся Россия" в то время как ВВР сам у всех в ногах валялся. И был "Щедрин, взгляда которого трепетал Лорис-Меликов", в то время как ВВР все больше сам трепетал. И оплевывал великих только затем, чтобы не выглядеть рядом с ними так убого. “Пришел вонючий разночинец. Пришел со своею ненавистью, со своей грязью, со своей завистью. И под всем этим "скрывался просто лакей..." - описывает свое триумфальное шествие по России лакей Розанов. Недаром его так возлюбили современные лакеи. Рыбак рыбака чует издалека. Хотя, отметим справедливости ради, "вонючими" соискатели теплых местечек становятся не обязательно по причине нехватки мыла.

Несколько смягчался великий человек только при виде своих собратьев по перу и по несчастью, еще более оборванных, чем он сам. И попробуй, докажи такому, что Грибоедов своей смертью сделал для России больше, чем десять Розановых всей жизнью, а затраченные на него обществом средства стократно окупились за счет бесчисленного переиздания его единственного произведения. Не поймет. Благодаря такой ненависти, любой правитель может свести все свое правление к отрубанию голов боярам под рукоплескания толпы.

Поэтому когда сегодня скорбят о сталинской "победе над Обломовым, полной и окончательной – над обывателем, свободным гражданином", с данной скорбью трудно согласиться, поскольку дело обстояло прямо противоположным образом. Сталин – это торжество мещанства. Никто иной, как ВВР пророчествовал: "Я сумасшедший и фантазер, но я своим сумасшедшим смехом посмеялся бы, если бы на Россию пришел вторично Аракчеев и показал предательскому и подлому нашему обществу "кузькину матку". А почему взалкал обыватель Розанов сильной руки? Да потому, что не желает читать предательское и подлое общество сочинения ВВР, предпочитает его соперников, которые имеют дарования поярче. Аракчеев же как раз таких и придушит, а уже ВВР сумеет везде присосаться. Как совершенно справедливо заметил в свое время Гегель, посредственность “уничтожает яркую духовную жизнь… и, таким образом, обеспечивает себе длительное существование”. Данное утверждение подкрепляется и опытом современного PR, никогда не упускающего возможность лягнуть любого заметного человека по любому, часто надуманному, поводу.

Обыватель победил – страшно подумать – саму идеологию, боровшуюся с ним долгие десятилетия. Ибо труднее всего победить того мещанина, который внутри. Но, согнав пинком Обломова с продавленного – хотя и не из-за плотских утех – дивана, современные Розановы тут же заняли его место, ибо для ВВР верхом блаженства было "просто ковырять в носу", поскольку во всех остальных местах он уже поковырял, а для более современных господ – "чесать пузо и пить водку", глядя, как другие ковыряются в навозе или почесываются от комариных укусов в 500 верстах от Верхневилюйска, работая за себя и за того парня, который лежит на диване, почесывая пузо, поскольку язык они уже достаточно почесали, призывая других к бескорыстному ударному труду. Для обломовцев вообще свойственно тяготение к дивану.

К этому надо добавить, что "обыватель" и "гражданин" – не совсем одно и то же. Обыватель Державин, к примеру, радовался, что ему "и жить и мыслить позволяют", а обыватель Розанов сто лет спустя был совершенно уверен: "Скажут: живи – живи. Скажут: умри – умри". Не рыдайте, господа европейцы: это проповедует в России человек с университетским образованием, именующий себя гражданином. Выбор из двух взаимоисключающих возможностей – тварь я дрожащая или права имею – как видим, решается в пользу первой. Шекспировский вопрос “Быть или не быть (в данном случае - гражданином) решается на святой Руси в духе Достоевского”.

Для победы над таким "свободным гражданином" особой доблести не требуется: он уже рождается побежденным. К сведению борцов за права человека из “правильных” изданий: ни в одной из цивилизованных стран большинство населения не составляют обыватели, "средние", у которых хата оказывается с краю, когда надо заняться общественными делами, как это кажется нашим обывателям-бытописателям. Эти страны потому и называются цивилизованными, что там обитают не обыватели, а граждане. Разница в том, что обывателей власть гонит в стаде с помощью кнута в нужном ей направлении, а граждане сами направляют начальство. Гражданин дорос до понимания того, что его отдельное благополучие зависит напрямую от благополучия общества, а потому и заботится об оном так же привычно, как чистит зубы по утрам. Потому что гражданские права были завоеваны в тяжелой борьбе, а не лежанием на диване. Так что не так уж был не прав Чернышевский, когда говорил: "…иной, например, восхищается лежанием на боку: разберешь его панегирик заспанному ленивцу, и публика, и сам он увидят, что тунеядство и сон не особенная добродетель…" С Чернышевским, между прочим, согласились и в цивилизованных странах, где Обломовых выводят, как глистов у собаки.

"Ну а как же с вареньем-то? – спросит нетерпеливый петербургский юноша – варить или не варить? "Варите, молодой человек, варите. Но только учтите, что сам ВВР этого не делал никогда, хотя и любя сладенькое больше, чем остальные обыватели. Когда он был нищим, бьющимся за 35 коп., данный совет был трудновыполним, поскольку килограмм сливы в Петербурге стоил 15 коп., а ведь еще и сахар нужен. А когда ВВР разбогател, он тоже не стал варить варенье, предпочитая забирать его в лавке Зайцева. И даже в голову никому не приходит предложить варить варенье Обломову, потому что он жутко обидится: "Я никогда черной работой не занимался!" Вот такое доброе качество у него было, которым он гордиться любил, а русский народ нет.

НАРОД БЕЗМОЛВСТВУЕТ . . .

Все тихо, спокойно, и протестует

одна только немая статистика:

столько-то с ума сошло, столько-то

ведер выпито, столько-то детей

погибло от недоедания . . .

Чехов

Но, может быть, это одному ВВР особым распоряжением Провидения не повезло, а прочая Россия благоденствовала под сенью двуглавого орла? "Народ тем временем подло дремал", - подло врет современный исследователь. Народ – что медведь: голодный в спячку не ляжет. И раз дремлет, словно журналисты из отдела комсомольской жизни на своем комсомольском собрании, значит сыт. Тем более, что наши услужливые половые уже точно установили: за рубль в трактире можно было обожраться в России, “которую мы потеряли”. (В рассуждении пожрать наши щелкоперы - ребята не промах).

Только вот для отца писателя В.Костылева, мелкого чиновника, мечтавшего дослужиться до жалования 25 рублей в месяц, мечта так и осталась мечтою. В гимназии, где служил учителем ВВР, многие ученики не могли внести 70 коп. (в месяц!) за завтраки. Но это еще были не самые низкие доходы в стране. Хуже всего приходилось тем, кто чистил навоз за коровами господ Обломовых или за самими господами Обломовыми. Дневной заработок, при работе от зари до зари на полях какого-нибудь князя Голицына, составлял 10-15 коп. А зимой не было и этого. Как же благоденствовали 8/10 населения? Дадим слово ВВР: "И один разговор: нужда, нужда, нужда". В это трудно поверить, но в данном случае Василий Васильевич пишет совсем не о половой нужде. Если г.Обломов так и не исполнил свою мечту о возвращении в родную Обломовку, то туда съездил ВВР и увидел следующее: "…Я вошел в несколько крестьянских изб. Самое ужасное в них был пол: он был какой-то сломанный посередине; дерево как-то не отличишь от земли. Все невообразимо сорно, грязно, тесно и душно. …Еда, и сон, и труд – это все! …Сколько я не разговаривал по дороге, в голове у земледельца (кроме – добавим от себя – насекомых) нет других вопросов, понимания, кроме как: "Откуда взять помощи?"

Но что ж это так плохо жили наши земледельцы? Может, работать не хотели? Ведь как бы ни были схожи добродетели господ и слуг, первые имеют возможность лежать на диване и маяться "внутренним конфликтом, драматичным и трагичным" (так теперь вежливо называют понос от переедания), а вторые – нет. Оказывается, "мужик наш не лежебока. Но он решительно сбит с ног

малостью земли,

2) отсутствием верных и обильных заработков.

…в деревне нашей поставлен вопрос о самом "быть". …Пахарь на дохлой клячонке, держащий вместо коровы козу, …везде почти пьющий", - хоть и кормил половину Европы, сам, как видим, питался не очень сытно. Быша прискорбъны людие и скоты их издыхаше… Потому что в имеющем одинаковые добродетели народе, к которому, как совершенно правильно учит современная идеология, относятся и угнетатели и угнетенные, волки и овцы, питаются несколько по-разному, хотя и представляют собой одну великую питательную цепь. В области кулинарии у них была только одна общая добродетель: они готовы были сожрать друг друга.

Может быть, г.Обломов потому и не доехал до своей Обломовки, что пощипывать крестьянок хорошо, когда есть за что ущипнуть. А при таком питании крестьянки могут навести только на мысль о бренности всего земного. Такой подошла Россия к "блистательному началу 20 века". Уже после смерти Обломова и проведения в Обломовку чугунки.

При этом любая попытка посочувствовать народу – даже сейчас, сто лет спустя после описанных событий – рассматривается как “популизм” – под каковым словом, очевидно, надо понимать разновидность подрывной деятельности. В том числе и новейшими пиарщиками, уверенными в том, что стоит только восстановить крепостное право, как Россия вновь расцветет под сенью двуглавого орла, а народ не будет ни о чем думать, кроме заготовки варенья на зиму. Такова вообще природа начальства: оно считает, что если народ безмолвствует, значит, он всем доволен и одобряет его деятельность. Безмолвие – это с точки зрения начальства самый громкий крик одобрения, которого можно ожидать от народа.

А вот Писарев считал иначе: "Народ выражает свое возмущение против разного рода общественных зол, отравляющих его жизнь, или своими страданиями, болезнями и вымиранием, или индивидуальными преступлениями". Попробуй не согласись, если в наши дни население каждый год сокращается на миллион человек, преступность возросла катастрофически, а по количеству водки, выпиваемой на душу населения, мы уже давно впереди планеты всей. (Неужели мы движемся по замкнутому кругу!) Так обстояло дело в России, “которую мы потеряли”, когда в нее ворвались идеи перестройки общества. Ох уж эти шустрые мальчики-пиарщики – все у них как-то вдруг появляется, не известно откуда, словно призыв работать под кличем "Ни одного отстающего рядом!"

Современный исследователь весьма благоразумно не уточняет, откуда взялись идеи переустройства общества, в котором народ мирно дремал, объевшись варенья. ВВР, к примеру, признавал, что все "изменения в образе мыслей" происходят от того, что "множество молодых матушек страдают бесплодием", так как "их мужья не имеют силы зачать в них". Проще говоря, доходы сельских священников в это время великого процветания России были настолько малы, что их семьям просто нечего было есть. Откуда тут возьмутся силы зачать? Как видим, бытие определяет не только сознание. Но вообще же идеи появляются, когда для них созрела почва. Или, вернее, они созрели на этой почве, на которой в силу малого надела не может прокормиться мужик, вынужденный идти батрачить на помещика за копейки, как и батрак пера и чернил ВВР. Писаревы и Добролюбовы так прямо и говорили: "Идеи и их постепенное развитие только потому и имеют свое значение, что они, рождаясь из существующих уже фактов, всегда предшествуют изменениям в самой действительности. Известное положение дел создает в обществе потребность, потребность эта сознается, вслед за общим сознанием ее должна явиться фактическая перемена". Правда, в нынешнем PR способность не заметить какое-либо общественное явление ценится гораздо выше, чем излишняя глазастость. Поэтому и "жаждущий крови обломовской" г.Базаров у современного бытописателя тоже как-то вдруг появляется, словно нетрезвый водопроводчик на летучке в редакции. Вошел с тяжелым тупым предметом в руке, в данном случае это был разводной ключ, отодрал заведующую отделом внешних сношений и опять пропал, "ждет рокового вопроса: "Что делать?" где-то в укромном месте. По мнению Добролюбова и Писарева, дело обстояло несколько иначе: сначала народ, единый в своих добродетелях, создал чудеса промышленности, которые, в свою очередь, породила крайнюю нищету значительной части населения, а потом уже появились идеи переустройства общества и Базаров, готовый воплотить их в жизнь, не дожидаясь, пока одни перемрут от недоедания, а другие от обжорства. Опять же как сегодня. С той только разницей, что тогда чудеса промышленности создавались, а нынче только разворовываются. И опять власть имущие не желают прислушиваться к предостережению Писарева о том, что многие цивилизации, включая и помещичью, рухнули из-за разрыва между телесным и умственным трудом. Ибо, как совершенно верно сказано в Писании, "дом, разделенный в себе, не устоит".

О ЧЕСТНОСТИ И ДУБИНЕ

Когда ж об честности высокой говорит,

Каким-то демоном внушаем:

Глаза в крови, лицо горит,

Сам плачет, и мы все рыдаем.

Грибоедов

Нехорошим Писареву и Добролюбову, почему-то "жаждавших крови обломовской", противопоставляется сам Илья Ильич, который ныне воспет в следующих словах: "Те, кто по сей день горит желанием бороться с обломовщиной, учили ее уроки по Добролюбову и его продолжателям. С кем бороться? В романе Обломов – умный, идеально порядочный, нравственный, чудаковатый и беззлобный человек", - умиляется другой идеально порядочный человек, вылив на ближнего лохань помоев.

"Лень, диван, сон – все что знают обычно о нем. А ведь выпячено это было идеологически, политически, со смыслом", - скорбит замученный уроками обломовщины сочинитель, которого на ключ не запирали, а потому он, кроме дивана, об Обломове ничего не знает: он на нем "много потерял", в то время как у них в редакции диваны используются на всю катушку. Шелкопер вообще способен одолеть ученую премудрость не более, чем пьяной рожей родную бронированную дверь в подъезде – проникнуть не удается, зато впечатление от столкновения остается на всю жизнь.

Именно Писарев был противником смут и кровопролитий: "…проявление лучших сил и страстей целого народа всегда бывает похоже на страшную конвульсию больного организма и почти всегда ведет за собой упадок сил и значительное увеличение индивидуальных страданий и общественных тягостей. В истории трудно отыскать хоть один такой факт, в котором энергия народа, его героические усилия, его жертвы, приносимые трудом и кровью, произвели бы в его жизни действительное улучшение, соответствующее подобным затратам". Наш журналист предпочтет сам выглядеть дубиной, чем признать, что Писарев просил обращаться с данным орудием народного гнева поосторожнее. "Кровь льется не для того, чтобы подвигать вперед общее дело человечества; напротив того, это общее дело продвигается вперед несмотря на кровопролития, а никак не вследствие кровопролитий; виновниками кровопролития бывают всегда и везде не представители разума и правды, а поборники невежества, застоя и бесправия". (Писарев "Борьба за жизнь"). А как же избежать общественных потрясений? Оказывается, это можно сделать путем повышения зарплаты (все-таки 15 коп. в день – это маловато). В таком случае "излишек, достающийся производителям, будет истрачен или на пищу, платье и жилище, или на рабочие инструменты. В том и в другом случае общество получит прямую выгоду. Когда производитель сыт, одет и живет в сухом помещении, тогда он работает больше, охотнее, успешнее". А отсюда и представление о порядочности у г.Писарева было несколько иным, чем у Обломова и его современных преемников: "Конечная цель всего нашего мышления и всей деятельности каждого частного человека все-таки состоит в том, чтобы разрешить навсегда вопрос о голодных и раздетых людях..." С чем был совершенно согласен и ВВР, одернувший ходившего босиком по усадьбе, чтобы быть ближе к народу, Льва Николаевича: "Нужно не ходить самому без сапог, как Василий Блаженный, а сколько можно больше нашить другим сапогов". Отметим мимоходом, что все путное, что удалось написать ВВР, было написано им в русле работ Писарева и Добролюбова.

Итак, в чем состоял обвинительный акт, подписанный прокурором Добролюбовым…? Передовой публицист обратил внимание общества вот на что: "Идеал счастья, нарисованный им (Обломовым) заключался не в чем другом, как в сытой жизни… в идиллических прогулках с кроткою, но дебелою женою, и в созерцании того, как крестьяне работают. Добролюбов просто вне себя и от того, что Обломов представляет себе, как будет щипать крестьянок втайне от жены", - негодует защитник обломовщины, ибо умение негодовать настолько важно, что заменяет и честь, и ум, и совесть, нося название идеализма. От простых смертных такого рода идеалисты отличаются тем, что выходят в поле не совершать трудовые подвиги, а наблюдать за тем, как их совершают другие, поскольку делать ничего не умеют, кроме как выдавать почетные грамоты за ударный труд или желаемое за действительное. Последнее получается у них особенно хорошо, поскольку крестьянки при работе сильно нагибаются и поднимают наиболее волнующую обломовых и журналистов часть тела на такую высоту, что им хочется немедленно поднять какой-нибудь животрепещущий вопрос, например, о значении партийной работы при опоросах. Такие статьи пишутся воистину огненными глаголами, поскольку половое возбуждение сливается у ребят с восторгом, что не им приходится участвовать в данном мероприятии. Хотя, между прочим, Вольтер считал, что бог создал человека именно для сельскохозяйственного труда. При этом идеалисту даже и по самому определению положено парить мыслями где-нибудь в горних высях, не опускаясь до презренных вопросов обыденности, как-то: как живут крестьяне в свободное от трудовых подвигов время, чем питаются, где рожают крестьянки, после того, как их втайне от жены пощипет барин? А когда Штольц пытается в духе Писарева обратить внимание Ильи Ильича на необходимость улучшить жизнь его крепостных, например, построить школу для крестьянских детей, тот отвечает твердым "нет", потому что тогда, как опасается чудаковатый и беззлобный Илья Ильич, "мужик работать не будет".

Этот идеально порядочный человек был не до такой степени чудаковатый, чтобы пожертвовать хоть пятак в пользу ближнего. Благодаря "идеальной порядочности" Обломова смертность среди его крепостных была такой, что половина новорожденных не доживала до пяти лет, поскольку беззлобный Илья Ильич больницы для своих крепостных тоже не построил. Если бы беззлобный Илья Ильич питался исключительно младенцами, а не благородной осетринкой, итог был бы тот же. На свете, друг Горацио, вообще полно всякой всячины, о которой не знают наши мудрецы; у современной же их разновидности недогадливость носит профессиональный характер.

Причем "умный" – опять же "не по-добролюбовски", поскольку у Ильи Ильича от жадности весь ум сразу пропадает. Между тем пример нынешнего PR показывает, что, если “мужика” научить читать и писать, его проще и легче звать потом на трудовые подвиги. Хотя порою и не хватает умишка осознать, что мужик будет работать еще успешнее, если он вдобавок будет более трезв и более здоров. А потому школы и больницы находятся тем более в убогом состоянии, чем дальше они от Москвы, а учреждения культуры и вовсе присутствуют только по сравнению с 1913 годом. Ибо борясь с "бомбометателями" или прославляя их, отечественная пропаганда неизменно воплощает в жизнь завет одного из основоположников бомбометания Нечаева: "Стремлением каждого будет производить для общества как можно более и потреблять как можно меньше", а остальное отправлять в Москву. С Нечаевым почему-то бороться не хотят.

Наши услужливые до трусоватости половые так и не осмелились до сих пор честно и откровенно признать то, что две тысячи триста лет назад высказал Аристотель: "Если бы каждое орудие могло выполнять свойственную ему работу само, по данному ему приказанию или даже его предвосхищая" - (словно хорошо обученный половой), - "и уподобились бы статуям Дедала или треножникам Гефеста, о которых поэт говорит, что "сами собой входили в собрание богов"; если бы ткацкие челноки сами ткали… тогда бы и господам не нужны были бы рабы…" И последующим строителям светлого будущего не нужны были бы рабы, если бы коровы сами доили себя под кличем "Ни одного отстающего рядом!"

Только Аристотель утверждал, что рабами становятся те, кто для этого создан природой, а нынешние бытописатели переумничали и заявили, что у всего народа добрые качества одинаковые. Поэтому если у Аристотеля данное место является самым слабым во всем собрании сочинений, то у нынешних философов-морализаторов просто путается в двух сосенках и не может объяснить, почему г.Обломов потерял, лежа на диване больше, чем его не имеющие диванов крестьяне приобрели, работая от зари до зари. И если Аристотель так и не сумел ответить на простой, казалось бы, вопрос: "Как отличить раба от господина?", то опыт руководства последующими строителями светлого будущего своими крепостными дает ответ: а никак – они сами отличатся, борясь за Переходящее Красное Знамя.

Если же бы наши господа, вместо того, чтобы напрягать других, напрягли свои умственные способности и догадались, что работать тяпкой в стране, считающей себя промышленно развитой, как-то даже и неудобно, то им самим не пришлось бы теперь захлебываться слюной, глядя на жизнь в более умственно развитых странах, уразумевших слова Писарева: улучшая условия труда и жизни рабочих "мы же сами были бы в выигрыше…" И деньги для этого были у Обломовых как при царе-батюшке, так и сейчас. Только вот нет желания потратить их на что-нибудь путное. И доярка наша не играет на клавесинах не потому, что слишком дорого их приобрести, а из-за опасения власть имущих: вдруг она потом откажется коров доить? Поэтому и насаждают идеально порядочные господа со времен Обломова и доныне культуру в сельской местности в таких малых размерах, словно прививки от черной оспы делают. "Дикая ведь наша страна", - сказал по поводу "блестящего начала ХХ века" Ленин якоже и Василий глаголет Премудрый: "Народ наш груб, неотесан, жесток". Да и впоследствии дело не намного улучшилось.

"За что мы судим его?" (Обломова). "За то, что у марксистов, коммунистов, бомбометателей и прочих были другие представления о смысле жизни и счастье?" – распаляется праведным гневом наш современник, у которого, оказывается, были иные представления о счастье, нежели те, которые он вдалбливал другим. (Это, надо думать, и есть порядочность не по-добролюбовски). Впрочем, и он склонен объяснять данное обстоятельство опять же "женским вопросом": "И то, что фантазер успокоился под крылом вдовы Пшеницыной, для прогрессивного критика тоже постыдно". "Возможно, именно за свою страсть к женщине как женщине, Обломов и был приговорен обществом к званию "лишнего человека", - скорбит консервативный критик, который все никак не может отвыкнуть от привычки шить ближнему аморалку, приобретенной на руководящей комсомольской работе. Не у каждого драгуна имеется столь потрясающая способность отыскать где угодно бабу.

Уж на что ВВР был заострен на женском вопросе, а подобное успокоение было постыдным и для него, считавшего, что прожил с женой "двадцать лет в непрерывной поэзии" (по сравнению с Обломовым), т.е. "дня не проходило, чтобы не покричали друг на друга". Только судил провидец Обломова не с половой точки зрения, а с политической. ВВР с ужасом видел, что землицу получше скупают инородцы. У крестьян на это денег почему-то не было.

Розанов приводит пример имения, проданного помещиком немцу за 15 тысяч. Через 7 лет оно стоило 120 тысяч, а внук получит за него миллион. Но только не внук Обломова, а внук немца, потому что всем этим немцам в голову не может прийти, что здоровый мужик может целыми днями лежать на диване, ничего не делая, а другой здоровый мужик будет воспевать это лежание как национальную добродетель. Возникает вопрос, почему же помещик продал свою вотчину столь дешево? Василий Васильевич отвечает и на него: "Продал без сомнения помещик, обеспечивавший свою кухарчонку с детьми. "Ей больше 15000 не надо. А значит – и мне… Я же проживу при ней. Она меня, кстати, пускает и в картишки перекинуться. Поэты".

И это сиротско-приютское чувство кажется "страстью" детям смутного времени, имеющим смутное представление о любви. Впрочем, давно известно, что наиболее яркие сочинения "о страсти" пишут или махровые извращенцы, или осужденные за соборное изнасилование. Кстати, любопытный поворот вопроса о том, может ли кухарка управлять государством, который с переменным успехом обсуждается до сих пор. Не только может, но и уже управляет. Кухарчонка управляет барином, барин управляет государством. Приказчик из лавки купца Семисобакина управляет кухарчонкой. При этом кухарчонка помещичья, а чьи у кухарчонки дети – не известно.

Итоги деятельности крепкого хозяйственника Обломова для России были прискорбными. Как говорит тот же ВВР, страна не могла обеспечить себя даже горчичниками. То есть по отдельности бумага и горчица в стране были, но когда их пытались соединить друг с другом – получалось как у нынешних идеологов в попытке соединить угнетенных с угнетателями: или горчица отваливалась, или лечебные свойства пропадали, словно деньги из государственной казны.

Для того, чтобы получить текст литературного очерка Е.Пыркова полностью, надо кликнуть строчкой ниже. 

• Чего не понял Добролюбов, или Юродивые двадцатого века