Black&White

После универа долго не мог устроиться на работу. Идти работать преподом в школу за 5-6 тысяч не хотелось, а других вакансий не представлялось. К тому же жена была после родов все еще в академотпуске, и мне предстояло как минимум пару лет одному кормить троих.

Наконец, после бесконечной беготни по объявлениям и зряшной рассылки резюме один знакомый подсказал адресок:

- Абсолютно блатная контора. Знай, - сиди, бумажки перебирай. Конечно, есть определенные «но», но если тебе больше некуда податься, - я подался и был шокирован: какие «но»? Сплошная благодать! Работа – не бей лежачего! Причем вокруг сплошные эркондишны, автоматы по подаче бесплатного кофе и корпоративный дресс-код: белые рубашки, черные брюки. Одно удивило: во всей конторе – ни одной женщины, кроме секретарши главного, престарелой швабры с физиономией патентованного Цербера. Да и пацаны какие-то странные: все тихие, слова лишнего не скажут, да и разговаривают так, что за гудением вентиляторов не слышно.

Меня приняли с испытательным сроком в месяц. Дали стол, папки для входящих и исходящих. С непосредственным шефом Виталькой скентовался за пару секунд. Впрочем, он меня почти не тревожил, просиживал целыми днями, тупо уставившись в монитор компьютера.

До конца стажировки оставалась пара дней, когда он попросил меня задержаться и, не поднимая глаз, пробормотал:

- Ну-с, Аркадий, испытательный срок ты практически выдержал, - перед ним лежала моя анкета, на которой почему-то красным маркером было выделено имя моей жены, Алины. – Осталось главное, - кондишны были уже отключены и по виталькиному сероватому лбу текли крупные капли пота. – Сам знаешь, босс считает, что контора должна быть больше, чем конторой… Своего рода – семьей. И даже больше, чем семьей… Что нас должно сплачивать нечто большее, чем служебные отношения или даже кровные узы. Что ради общего дела каждый из нас должен пойти на все, - Виталька вытер пот. – Завтра – главная проверка. Традиционная, общая для всех новеньких. Босс заглянет к тебе в гости. Посмотрит, как ты живешь, какие отношения в семье… Из спиртного – только вино. Но пожрать любит прилично: обязательно борщ, закуски, два вторых – мясо и рыба… Конечно, дресс-код. Обязательно и для твоей супруги. Black&White. Белая сорочка, черная мини-юбка.

- Без проблем! – хохотнул я. – Прикормим геронтократа!

- Да уж, лучше без проблем, - пробормотал Виталька. – Тебе еще не поздно отказаться…

- С какой радости?

- Ты кличку нашего босса знаешь? – Виталий потупил глаза. – «Снохач», - все лицо его теперь имело нездоровый землистый оттенок, и капли пота с подбородка бомбами падали на белизну манишки, оставляя темные пятна.

Босса нашего Виктора Федосеевича я до той поры видел только мимолетно. Это был обычный старикан «из бывших»: капитально за пятьдесят, с крупным кондовым крестьянским лицом и сходящимся кверху «домиком» черепом – совсем как у орангутанга. В первый момент термин «Снохач» меня совсем не напряг: кликуха и кликуха! Но чем дольше я вспоминал виталькино лицо, интонации, с которыми серые губы пробормотали: «Здесь все проходят через это», - и крупные капли пота на его лбу, тем сильнее у меня сосало под ложечкой.

В конце концов, я решил посоветоваться с Алинкой. Пусть решает она! Ведь, если «Снохач» и на самом деле такой борзой старикан, «главный удар» придется по ней.

Как я потом проклинал себя за этот разговор! Как корил за то, что не взял всю ответственность на себя и не послал в задницу всю контору вместе с ее боссом! Ведь я знал, насколько трудным для Алинки будет любое решение! Она и так переживала из-за того, что сидит у меня на шее иждивенкой, а теперь, когда мне подвернулась работа, чтобы из-за нее сорвалась такая лафа…

Снохач приперся к нам на следующий вечер. Осмотрел квартиру, спросил про родителей, сел за стол. Обедали мы с ним вдвоем – Алинка все больше бегала на кухню: что-то там грела, звенела посудой, прибегала с дымящимися блюдами на подносе. Я просто дивился тому, насколько она вдруг стала не просто симпатичной, а буквально обворожительной, соблазнительной. Полтора года назад я женился на натуральной инженю, немного инфантильной, слегка избалованной, по-детски асексуальной. Но «дресс-код» ее просто преобразил: короткая юбка, высокие каблуки сделали шаг стремительным, «падающим», заставляли ее покачивать бедрами, обозначили игру икроножных мышц; щеки ее возбужденно горели, сквозь тонкую ткань сорочки отчетливо просвечивал черный кружевной бюстгальтер-бра – она выглядела как настоящая секс-игрушка!

Снохач и встречал ее маслянистым взором, и провожал, высверливая взглядом оттопыренные полушария ягодиц. За столом разглагольствовал преимущественно он один: нес всякую старорежимную ахинею про вредоносность нынешнего индивидуализма и о том, как в прежние времена «сообча» могли горы свернуть: «А все почему? Потому что раньше отец был, - при слове «отец» уста его кривила улыбка. – И не тот отец, который папа, который тебя зачал и конфетками кормил! А тот отец, который папа всему народу. Который и наказывает жестко, но и ласкает так, что дух захватывает… И чем жестче наказывает, тем сильнее от ласки дух забирает! Ради которого и жизнь отдать – раз плюнуть! И больше, чем жизнь! – он с вопросительным прищуром глянул на меня. – Вот ты ради папы своего чем готов пожертвовать? - я пожал плечами: разговор мне представлялся все менее комфортным. – А ради меня? – от выпитого вина лицо Снохача покраснело, по-фельдфебельски морщинистые щеки заметно отвисли. – Я ведь тебе больше чем отец! Что для тебя сделал твой папа? Смешал гены с едва знакомой на тот момент женщиной? А я? Я даю тебе работу, зарплату – право на жизнь! Ну да ладно! – из кухни в очередной раза показалась Алина, и Снохач круто оборвал разговор. – Пора закругляться! Спасибо, облагодетельствовал старика! Накормил, напоил! Сейчас, вот еще хозяйку твою отблагодарю и пойду! Пора мне! – он поднялся навстречу Алине, взял у нее из рук поднос и, гаркнув: - Спасибо тебе, хозяюшка! – безо всяких прелиминариев облапил ее за плечи и смачно и пьяно поцеловал в губы. Алинка было шарахнулась, но Снохач перехватил ее, и чем больше она рвалась, тем откровеннее он ее обнимал и всасывался в ее губы. Потом, не переставая целовать, прижал к себе и принялся одной рукой лапать за задницу, другой – мять грудь. Жена ошалело крутила головой, но не могла освободиться ни от его объятий, ни от поцелуев. Когда Снохач, наконец, отпустил ее, у нее был жалкий вид: все лицо было красным и покрытым бисеринками пота, очки висели на самом кончике носа, удерживаясь на одной дужке, бюстгальтер задрался почти до ключиц, вывалив наружу одну титьку, и теперь та семафорила сквозь тонкую ткань четко очерченным темно-коричневым соском…

- Ну, что, жених, - ухмыльнулся он мне, - здорово я твою телку отделал? – на меня словно напал столбняк; от усилия выговорить хоть слово ныл подбородок, но я не мог даже раскрыть рта. – А ты ведь мог меня зарезать, да? – Снохач показал глазами на кухонный нож, лежащий на столе. – Но ведь не зарезал? И работку хочется непыльную, и зарплату с премиальными? – он еще раз хватил Алинку за задницу, да так, что она не удержала равновесия и повалилась лицом вниз на кресло, упала животом на подлокотник, перегнулась пополам, задирая юбку и обнажая попку с промежностью, едва прикрытой узкими трусиками. – Вот так вот стаи и сбиваются! – откровенно хвастливо рыкнул Снохач. – Когда тебя опустили, а ты скулишь и еще ниже опустить просишь! Чтоб в стаю приняли! А смелости, чтобы взять нож и пырнуть, не хватает! – он очень грубо рванул промежную лямку алинкиных трусов, так, что обнажились ее гениталии – в этот момент они мне показались очень крупными, словно распухшими, и воспаленно розовыми. – Вот возьму ее и трахну! – продолжал изгаляться Снохач. – Ты не против? – я поднялся со стула, но не смог сделать и шага, и так и стоял, будто парализованный, не в силах даже оттолкнуть от колен стул, все время, пока он насиловал мою жену – доставал крупный залупленный член, вцепившись одной рукой Алине в затылок, другой вправлял его ей во влагалище, неторопливо, искоса и уже добродушно поглядывал  на меня, совершая фрикции. После того, как кончил, вынул орган и старательно обтер его салфеткой, буркнул с ухмылкой:

- Считай, пацан, - стажировку прошел! – и, не прощаясь, на ходу застегивая брюки и почему-то очень тяжело и враскачку ступая, направился к двери. – Вы тут дальше сами! Дело молодое! Резвитесь! – словно моментально высвобожденный от владевшего мною ступора, я бросился следом – не то для того, чтобы подобострастно проводить, не то чтобы схватить за шиворот и разбить его обезьяний череп о бронзовую дверную ручку. Но дверь захлопнулась перед самым моим носом; прижавшись к окуляру «глазка», я услышал, как он все также тяжело и враскачку спускается по лестнице, хотя мог вызвать и лифт…

Когда я вернулся в комнату, Алинка сидела на кресле, закрыв ладонями лицо, тесно сжав ляжки и широко расставив щиколотки – кажется, во всем мире эта поза называется: «Мама, меня только что трахнули!» Я подошел и принялся нести всякие утешительные благоглупости: мол, я все понимаю и сам виноват, и что между нами все останется как прежде, и что мы оба забудем случившееся прямо с этой минуты, и тому подобное.

- Прекрати, идиот! – внезапно оборвала жена меня. – Неужели ты не понимаешь? Мне было по кайфу! Я кончила! – сквозь расставленные пальцы ее ладоней брызнули слезы; не только лицо, но и шея, и грудь покрылись красными пятнами.

… С тех пор наша жизнь расстроилась. Днем было все, как прежде – спокойное, размеренное бытие молодой интеллигентной семьи, но ночью… Наши прежние ночи, наполненные обожанием, всеохватывающей нежностью, буквально растворявшей нас в чувственном экстазе, бесконечными предварительными ласками, в ходе которых, кажется, наши души покидали наши тела и сливались воедино, ушли в прошлое. Алина утратила свою былую чувственность; очень часто в разгар той прелюдии, которая ранее ввергала ее в долгий самозабвенный эротический транс, она останавливала меня и просила начать совокупление:

- Хватит! Давай быстро кончим и спать! – вроде бы, мужику ничего большего и не надо, но я испытывал все более нарастающее неудовлетворение. Я чувствовал, что больше не в состоянии приносить Алинке былое удовольствие, и от этого сам постепенно терял тягу к сексу. Так здорово было кончать вместе, переживать тот удивительный миг, когда поток семени соединяет нас воедино, и на гребне этого потока мы уносимся в безумные, головокружительные выси! А теперь… Алина просто ложилась, механически разведя ноги, и ждала, когда я войду и вылью скопившуюся в паху жидкость в бесчувственный фабричный кондом…

На горизонте замаячил разрыв; с каждым днем я понимал, что не просто теряю любовь жены, но что отсутствие сексуального удовлетворения действует на нее гнетуще, заставляет терять интерес ко мне, к нашему ребенку, к жизни вообще, что она тянет «супружеский долг» как надоевшую лямку. В то же время меня самого все более уязвлял тот факт, что единственный половой акт с другим мужчиной так круто изменил ее, заставил забыть всю ту нежность и чувственность, которой мы исходили бессчетными ночами за эти долгих полтора года… Почему так случилось? Неужели этот старый хрыч – такой искусник в сексе? Или после того, как он трахнул ее на моих глазах, она просто-напросто воспринимает меня как опущенника, человека, соитие с которым, в лучшем случае, унизительно?

Назревал разговор. Я его ждал и в то же время инстинктивно старался избежать. И когда она встретила меня после работы за пустым столом – поникшая, сломанная и, в то же время – раздраженная, я вдруг почувствовал, что если сейчас не сотворю какое-нибудь чудо, то будет глухая, беспросветная ссора, дрязга, ведущая прямиком к разводу, и, вдруг подхваченный каким-то наитием, выпалил, опережая ее:
- Алина, у меня к тебе опять серьезный разговор. Ты не возражаешь, если к нам в гости завтра опять придет Виктор Федосеевич? – жена вздрогнула, но лицо ее осталось абсолютно непроницаемым.

- Решай сам! Кто у нас глава семьи? – с откровенной усмешкой бросила она. Собственно, никакой Виктор Федосеевич к нам на этот раз придти и не собирался. Я намеривался проверить, обрадуется жена, или нет, хотел получить какой-то козырь против нее в грядущей разборке, повод попрекнуть ее тем, что ей всего лишь навсего понравился секс с другим мужчиной, и из-за этого она разрушает нашу семью, наши отношения, но Алина демонстрировала полную индифферентность.

- Что ж, хорошо, - пробормотал я, чувствуя, как по лбу катятся крупные, как тогда у Витальки, капли пота. – Приготовь, пожалуйста, белую сорочку и ту черную юбку. Ну, помнишь, коротенькая такая…

На другой день я отпросился с обеда. Пришел домой, помог Алине накрыть на стол. Почти все происходило молча. Потом жена сходила в спальню и переоделась – белый верх, черный низ. Выжидающе села напротив меня за стол. Молчание становилось тягостным. Мне давно бы следовало сознаться, что разыграл ее, но что-то удерживало. Подсознательно я ждал еще одного наития, и оно пришло.

- Давай я тебе завяжу глаза, - предложил ей.

- Зачем?

- Да так! Охота тебе на него смотреть?

- Как хочешь! – я поднялся, нашел широкий черный галстук и завязал ей глаза. Сел и несколько минут сидел напротив нее, глядя в безразличное лицо со стиснутыми губами. Потом осторожно стянул под столом туфли и, беззвучно ступая в одних носках, ушел к входной двери, растворил ее, нажал на кнопку звонка… Метнулся обратно в гостиную:

- О, кажется, Виктор Федосеевич пришел! Пойду встречу! – и, подхваченный все тем же наитием, торопливо нашел и одел в прихожей старые, похожие на утюги, отцовы ботинки, нарочито громко, ударяя по полу сразу всей подошвой, пошел обратно к жене, по пути бормоча лебезливым голоском:

- Добрый день, Виктор Федосеевич! Как же, как же! Ждет вас! Вот сидит! – громыхая башмаками, подошел к Алине сзади, выбросив руки вперед и поверх ее плеч, наложил ладони ей на грудь, начал мять – сильно и бесцеремонно, тяжело дыша ей в маковку, чувствуя, как попеременно то напрягается, то ослабевает ее тело. Потом  подхватил ее за подмышки и резко поднял вверх, сунул ладонь между ног, ощупал промежность, ткнулся пальцами в гальку лобковой кости и мокрое пятно под ней, начал тереть, расстегивая другой рукой на ней сорочку и срывая кружевной бюстгальтер. Дрочил ее, пока она сама не стала подаваться ко мне задом и сгибаться пополам. Рванул трусы вниз, схватив за затылок, заставил согнуться еще сильнее, сунул пару пальцев в мокрое и скользкое влагалище и начал мастурбировать с проникновением, продолжая другой рукой мять вольготно мотающуюся, островерхую грудку.

Стоило заменить палец на пенис, как Алина кончила первый раз – с басовитым нутряным стоном, покраснев от шеи до копчика. После дюжины фрикций начала подмахивать и кончила во второй раз вместе со мной, едва только мое семя выстрелило в глубину ее «жерла»…

Когда отпустил ее, упала лицом вниз на кресло, точно так же, как в прошлый раз, задрав едва прикрытую черной юбочкой задницу и тяжело дыша.

- Виктор Федосеевич, уже уходите? – пролепетал я, тормозя ребрами разбег все еще бушующих легких. – Обедать не будете? – тяжело ступая отцовыми «утюгами», ушел в прихожую, громко хлопнул дверью. Вернулся в гостиную – жена все в той же позе валялась на кресле. Сорвал с ее глаз повязку, схватил за волосы, развернул лицо к себе, стал целовать размякшие, словно извлеченные из спиртовой настойки, губы. Алинка только удивленно глядела на меня – догадывалась ли она, что только что ее трахал никакой не Виктор Федосеевич, а я?

Не переставая целоваться, опять начал мять грудь и, бесцеремонно засунув ей ладонь между ног, массировать мякоть за лобковой костью. Впереди у нас была долгая и сумасбродная ночь любви…

Так мы и живем с тех пор. Наш фирменный, семейный секс с затяжными нежностями и упоительной чувственностью вернулся. Как и прежде, он стал доставлять Алинке удовольствие. Но время от времени, когда я чувствую, что надо встряхнуться, мы устраиваем маленькое представление: я объявляю, что к нам грядет Виктор Федосеевич, мы готовим с ней обед на троих, долго сидим, ухмыляясь, друг напротив друга, потом я завязываю жене глаза, иду в прихожую, одеваю старые отцовские ботинки…

А из конторы с кондиционерами и дресс-кодом я уволился от греха подальше. Противно. И еще одно. Вдруг Снохачу захочется наведаться к нам еще раз - всю малину испортит! 

Этот уникальный сексуальный опыт – не единственное достижение Аэробуса. Тем, кто желает ознакомиться с тем, чем чревато знакомство и интимные поползновения в отношении «третьего пола», может кликнуть строчкой ниже. Однако детям до 18 лет делать этого категорически не стоит!

• Вот и верь после этого людям!