Глубокое погружение

…Так начались наши занятия. Я приходила к ней с утра, раскладывала на столе учебники и словари и начинала долдонить урок. Она же сидела в своем прелестном утреннем неглиже отстранено, расслабленно, глядя отсутствующим взором куда-то в окно, иногда рассеяно повторяя за мной чужеземные звуки и слова, иногда просто виновато улыбаясь в ответ на мою фразу и бормоча что-нибудь вроде: “Извините, я не расслышала. Просто немного задумалась”, - и на этом все мои педагогические потуги наглухо клинило. Стоило мне поднять  глаза, и я тут же плыла в мареве излучаемого ею чувственного тепла; у меня кружилась голова и охватывало неодолимое желание ощутить мир ее невообразимо прекрасным, восхитительным телом, втиснуться в нее, угнездиться в ней, и я спешно утыкалась обратно в учебник, бормоча лингвистическое занудство.

Всего за несколько дней я непостижимым образом привязалась к этой женщине; уходя, как бы оставляла какую-то часть себя здесь, в этой комнате, и весь прочий мир мне в этом моем неполном, урезанном состоянии виделся каким-то бесцветным, выхолощенным, безвкусным.

Не скажу, чтобы я была большой энтузиасткой педагогики. Во всяком случае, довольно безболезненно пережила тот факт, что после института мне не удалось устроиться в школу по специальности. Но фиаско всех моих попыток преподавать этой женщине, обучить, передать ей знания или просто хоть как-то воздействовать на нее все более выводило меня из себя, вело к какому-то внутреннему разладу. В ней была загадка, которую я не могла разгадать, и это было по-настоящему мучительно, создавало ощущение томительной подвешенности. Все валилось из рук. Даже наши встречи с Николаем, раньше - яркие, бурные, фантасмагорические, стали пресно-протокольными, неживыми, и весь ход серого и пустого дня сосредотачивался на одном устремлении: дождаться утра и вновь войти в наполненную магической аурой этой женщины комнату, отправиться в новое плавание по волнам ее биологического магнетизма, тихо млея от предчувствия чего-то удивительного, захватывающего и непостижимого.

При этом она вовсе не была глупа. В редкие минуты “пробуждений” демонстрировала цепкий ум, неплохую эрудицию, могла запросто процитировать какого-нибудь поэта – Тютчева или Бальмонта, Лермонтова или Блока. Когда удавалось задержать ее внимание, прекрасно усваивала учебный материал, легко запоминала большие куски словаря. Но это получалось так редко! Я чувствовала, что должна найти некий ключик к этому прекрасному ларцу, как-то проникнуть внутрь него, переполошить, внедриться, угнездиться, и тогда… Тогда… Я не знала, что произойдет “тогда”, но у меня было ощущение, что произойдет нечто чудесное, падет какая-то завеса, я получу какую-то неведомую силу, полет, власть над этим божественным сфинксом, и все проблемы разом разрешатся – мои и ее!

***

- Как?! - я округлила глаза. - Он вас не любит? - сама идея измены этой женщине представлялась мне святотатственной - чего же еще тогда надо мужикам?

- Любит - не любит... Жизнь ведь не считалочка... Конечно, любит, - голос ее странно заскрежетал, - все, как полагается, со всеми причитающимися аксессуарами! Но ее – ту женщину – он просто вожделеет! Он дышит ею, он приходит от нее, будто живой водой омытый!

- Не может быть! – я подалась к ней. – Бегать от тебя налево! Да любой мужик полжизни отдаст за то, чтобы пять минут постоять возле тебя! Твой благоверный просто сумасшедший!

- Правда? Вы замужем?

- Нет! Но все равно!..

- Однако у тебя есть кто-то?

- Да, да, конечно! - у меня почему-то быстро сохло во рту.

- И ты счастлива с ним?

- Да, да! - господи, счастлива ли я с Колей? О, нет, слова “счастливы”, “счастье” слишком плоски, мелки, чтобы определять такие вещи! Он - он мне просто необходим, без него все на свете теряет смысл! Он врывается в мое пустопорожнее девичье существование как смерч, как ураган, и оплодотворяет его собой - своим смехом, своим медвежачьим жизнелюбием, своей жаждой схватить, познать, захапать весь мир! Он как сосульку растворяет меня в себе, и на вершине нашего слияния простой биологический акт превращается в пуповину, связывающую меня со всей громадной, бурлящей Вселенной, со всеми делами и судьбами, которые в ней вершатся! Во всяком случае, так было до встречи с ней, с этой женщиной, моей ученицей, и разве такое передашь словами?

- Кто он у тебя?

- Так, ничего особенного. Шоферит. Возит на «Мерсе» новорусского дядю. После обеда нувориш блюдет полуденную сиесту, а мы с Колей устраиваем свою маленькую фиесту! - прихвастнула я; меня тянуло говорить, рассказывать ей все, все, раскрываться - лишь бы она меня слушала!

- Расскажи, как вы познакомились?

- Мокли на остановке под дождем. Он был так похож на лохматого бездомного барбоса. Я пустила его под свой зонтик...

- Чудесно! Какая ты счастливая! А он как-нибудь называет тебя по-особому?

-          Да. «Орешек», - я застенчиво хихикнула. У меня смуглое личико с заостренным подбородком, ко мне легко пристает загар, и вообще, я - тонкая и гибкая, как ореховый пруток, и грудки у меня небольшие, но упругие и стоят торчком, как готовые лопнуть почки, и тогда, в наш первый раз, трогая меня, Коля шептал: «Орешек... Орешек...»

- Что же вы не поженитесь?

- А где жить? Я обитаю с родителями в хрущевской полуторке, он – в общежитии… Обещает, конечно, накопить на квартиру, но ты сама знаешь… Цены на жилье растут быстрее, чем любые заначки! Что делать? Прямо и не знаю! Встречаться, и то приходится, пока родителей нет дома. Мама пойдет на пенсию, и получится почти по Беранже: «А в сентябре прощай любовь!»

- Как я вам завидую, - с неожиданной искренностью вздохнула Валерия

***

Это настоящее открытие, тема для диссертации. “Преподавание французского языка методом глубокого погружения в театральный образ”. Кстати, почему бы мне не поступить в аспирантуру? Надо только набрать материал, довести до полного успеха занятия с Валерией. Может, записывать наши уроки на диктофон? Сделать видеозапись? А я… Я… Как я буду выглядеть перед лицом какой-нибудь комиссии в роли Фигаро или, допустим, князя Рюделя? Мой мальчишеский голосок и грозные, гневные фразы! Такая ерунда, а может дискредитировать большую работу!

Ну почему, почему все романтические и героические драмы написаны под роли мужчин и женщин? Почему нет ничего подобного для двух женщин? Типа, одна погибает, а другая ее спасает? Почему? Потому что все героические пьесы писали сволочи-мужики про себя?

Ой, мама, эко далече завела меня извилистая кривая женской логики! Какую же такую героико-романтическую пьесу для двух героинь я хочу получить? И что это будет? “Рапсодия в розовых тонах”? В сиреневых кустах? Боюсь, суровые дяди и тети из диссертационной комиссии выпадут в полный осадок, - я останавливаюсь посреди улицы, представляю себе полдюжины наукоемких лиц, плавно погружающихся “в осадок” за угловатым кафедральным столом, и меня вдруг разбирает смех. Прохожие оглядываются на ржущую перед фонарным столбом девицу, кто-то крутит пальцем у виска, кто-то присматривается, какое объявление на какой вертикальной поверхности меня так рассмешило, но я, отсмеявшись, убегаю прочь, к единственному известному мне человеку, которому абсолютно по барабану все мои заскоки и эскапады, которого не пронять и не сбить с панталыку всей моей дурью, за что я его, собственно, и люблю – к Кольке.

После театрализации наших уроков дела у нас с Валерией быстро пошли на лад. Процесс мою студентку увлек. Сначала мы пытались разыгрывать стандартные сценки из методичек, но неизменно возвращались к Ростану, к его героической драме «Сирано де Бержерак». Почему? Влекло ли ее необыкновенное дарование этого поэта, его чеканные и в то же время так сильно и неожиданно захватывающие душу стихи, так верно и чутко находящие резонанс в сердце любого человека, если только тот хоть раз в жизни любил? Находила ли она в своей судьбе что-то, схожее с историей Роксаны? Или же ей, в свое время зазубрившей перевод Щепкиной-Куперник, просто доставляло наслаждение повторение известного текста на языке оригинала – повторение звучное и сочное, первородное? Сравнение ритмов, каденса, и вызываемых эмоций, навеваемых чувств?

И все-таки чем дальше шли наши занятия, тем больше я склонялась к версии о первой влюбленности. Той самой - полудетской, отроческой, пьяняще головокружительной и всегда несчастной, которая, как зажившая и заросшая рана, вдруг начинает сладко и совершенно неожиданно свербить от совершенно отвлеченного, никак несвязанного, на первый взгляд, с обстоятельствами самого ранения напоминания. Как саднят усталые ноги, когда вечером, в туристический палатке, их вытянешь после долгого и изнурительного дневного похода. Как вдруг защемляет сердце, когда, разбирая школьные тетрадки, сваленную в кучу в собственном столе, вдруг находишь между страниц засохший кленовый лист, сорванный когда-то, где-то, вместе с кем-то! Разорванные билеты в кино… Промокашку с наивным рисунком, выполненным шариковой ручкой… Ох, как много тогда мог сказать такой рисунок, какие водовороты чувств закружить!

Но с годами мы становимся все беднее и беднее, и видим в вещах одни только вещи, в словах слышим только слова, и лишь иногда, на краткие моменты пробуждения, вот так, случайно наткнувшись в письменном столе или в старой сумке на кусочек собственного прошлого, погружаемся в тот удивительный мир, в котором классные комнаты были наполнены неслышным, но оглушительным звоном шпаг и шорохом мантилий, гимнастические залы превращались в площади Вероны и пустыри у Нельской башни, а рядовая школьная линейка – в смотр мушкетерских рот…

Моей же ученице повезло в том смысле, что в качестве весточки из того восхитительного отроческого мира досталась не истрепанная промокашка или затертый билет на вечерний сеанс, а целая пьеса, причем одно из лучших романтических произведений в истории мировой драматургии! Так стоит ли удивляться тому, что наши занятия ее так захватили? Иногда, особенно когда мы проигрывали сценки третьего действия («Поцелуй Роксаны» - хотя актам пьес и не принято, как главам романов, давать названия, Ростан совершил эту вольность!), в мою голову действительно закрадывалась мысль: а сознает ли моя подруга, что перед нею не тот мальчик из девятого «А»  или «Б», которому она обращала полтора десятка лет назад строчки бессмертной пьесы, а совершенно другой человек, причем одного с ней пола! Но и мне было не до размышлений. Ее лицо замирало передо мной в ожидании – чувственное и зовущее, с полузакрытыми глазами, окутанными вуалью длинных ресниц, и с полуоткрытыми губами, сочными и прохладными, словно вишни, вызревшие в тени векового сада. И чем они ближе, чем сильнее запрокидывается лицо Валерии, тем сильнее хочется эти губы целовать, впиться в них, испытать их вишневую спелость!

Этого не могло не случиться. Это случилось…

«Сцена на балконе». Та самая: «Послушайте, от вас не утаю!

Я не хочу прогнать блаженное мгновенье,

В котором для меня такое упоенье», - для пущего правдоподобия, для ощущения ночи Валерия задернула окно тяжелыми шторами, и в комнате было бы совсем темно, если бы лучи июльского солнца не ломились с такой силой сквозь массивную ткань. И эта темнота скрадывает пространство, и когда она склоняется ко мне со своего пуфика-балкона, я неожиданно ощущаю на щеке ее чуть влажное дыхание, тяготение становится невыносимым, и я сознаю, что наши губы бессознательно ищут друг друга, что их разделяет всего лишь дюйм, полдюйма, осьмушка дюйма, последний микрон толщиною в нежность розового лепестка и в трепет березового листа! Лицо Валерии мгновенно замирает в умиротворенной маске, белки глаз отливают голубизной, но я чувствую, какая жажда и нега таится за этой видимой бесстрастностью…

***

… И потом Валерия распахивала шторы, и ее силуэт чернел на фоне ослепительного летнего утра бесподобным фонтаном, фейерверком торжествующей плоти, и, оборачиваясь ко мне, она спросила:

- Так почему же все-таки Сирано де Бержерак не женился на Роксане?

- Не знаю… Не знаю, - пролепетала я, еще не осознав сути вопроса. – У него же был нос! Огромный уродливый нос, которого он безумно стеснялся!

- Нос? – Валерия коротко хохотнула. – Ты хоть раз видела мужчину с комплексом собственного носа? Если уж они будут комплексовать, то совершенно по иному поводу! Не тот, извини, уровень рефлексии. Если не Роксану, то хотя бы какую-нибудь гризетку он мог себе привести, как ты думаешь? Ан нет! Впрягся нянчиться с красавчиком Кретьеном де Невилеттом! К тому же во Франции, в XVII веке, большие носы были в моде. Детям из дворянских семей в младенчестве специально зажимали носы между двух щепочек-прищепочек, чтобы их носы росли большими и горбатыми. А тут… Бретёр, сорви-голова, виршеплет и романист и вдруг застеснялся собственного носа!

- Но… Что ты хочешь сказать? – слабо, растерянно, с каким-то внутренним предчувствием выдавила я.

- А тебе не приходило в голову, что Сирано де Бержерак был женщиной?

***

Так, значит, Сирано де Бержерак все-таки был женщиной? Это открытие постигает меня посреди улицы, под проливным дождем (я даже не заметила, как он начался), и, едва не вопя от внезапно переполняющего меня восторга, я несусь под струями ливня, стрекоча каблуками в каскадах брызг - скорее, скорее! Загадка сфинкса преодолена! Я овладела им, или ею, или вообще черт поймет чем! Колькин лимузин – точнее, его хозяина - замечаю еще издали – мой любимый апаш сидит у открытого окна и мнет размокшую сигарету. Видимо, наливается раздражением: ох уж эти мужики! Словно я только и должна, что ждать его готовенькая и в уютно нагретом гнездышке! Не даю ему сказать ни слова, распахиваю дверь, тащу его за руку из салона, висну на шее, впиваюсь в покалывающую щеку:

- Коленька!

- Орешек, что с тобой, откуда ты?

-          Я вышла... Встретить тебя, - задыхаясь, вру ему и с разбега едва не опрокидываю на мокрую щетину приподъездной растительности. - Я хочу... Под дождем! - хватаю его руку и тащу себе под плащ, наваливаюсь всем жаром разъяренного тела. Эротическое берсеркьерство кружит меня, я тяну его за угол, за кусты акации...

- У тебя что, крыша поехала?

-          Не-ет! Не-ет! - если бы в тот ненастный день кто-нибудь из обитателей дома напротив сподобился выглянуть в окно, то мог бы наблюдать удивительное зрелище того, как растрепанная обезумевшая девка насилует под проливным дождем статного парня в щеголеватом замшевом пиджаке – карабкаясь к нему на бедра, прижимая к мокрой панельной стене, откидываясь всем телом и запрокидывая лицо навстречу хлещущим с неба потокам.

***

Погорели мы на «Красной Шапочке». Сказку Перро решили использовать для самой пикантной темы – изучения названий частей человеческого тела.

- Бабушка, бабушка, а зачем тебе такие большие глаза? – я сижу в красной беретке на краешке дивана, развалившись на котором, Валерия изображает из себя сказочную бабулю.

- Чтобы лучше тебя видеть, внучка!

- Бабушка, бабушка, а зачем тебе такие большие уши?

- Чтобы лучше слышать тебя, внучка!

- Бабушка, бабушка, зачем тебе такие большие руки?

- Чтобы приласкать тебя, внученька! – она игриво берет меня за кисть, острые ноготки щекотно скользят по жилкам, голубыми жгутиками тянущимися от запястья к мягкой ямке на сгибе руки.

- Бабушка, бабушка, а зачем тебе такой большой бюст? - делая проказливую мордочку, бормочу я.

- Чтобы плотнее обнять тебя, внученька! – Валерия, приподнявшись с дивана, церемонно смыкает кисти рук у меня на спине, игриво тянет на себя, пока мы обе не валимся на диван.

- Бабушка, бабушка, а зачем тебе такие большие губы? – я возлежу на ней, как утлая ладья в нагретой летним солнцем воде фиорда, ее дыхание колышет меня, словно морские волны. Лето, жара, лифчика на мне нет, ощущение плотского контакта явственно до головокружения. Валерия наверняка чувствует мое смятение и откровенно дразнит меня.

- Чтобы целовать тебя, внучка! – моя ученица чуточку касается губами моей щечки, серебристо хихичет и шепчет мне в ухо, уже по-русски:

- У тебя кожа – как персик! Так и хочется съесть! – она отстраняет мои волосы, падающие ей на лицо, я чувствую податливость ее бедер, одновременно полных и упругих, бессознательно шевелю коленями, и ее ноги неожиданно поддаются, раздвигаясь, будто перед мужчиной. На мгновение мы соприкасаемся настолько плотно, что, несмотря на все, что между нами было, мне становится даже неловко. Шепчу, заливаясь краской:

- Извини, я не нарочно!

- Знаю, знаю я это "ненарочно"! - смеется Валерия и продолжает уже по-французски:

- Спроси меня еще, внучка!- я окончательно теряюсь и лепечу первое, что приходит в голову:

- Бабушка, бабушка, зачем тебе такие красивые ноги?

- Чтобы догнать тебя, внучка! – словно по команде Валерия превращается (вполне по сценарию сказки) в свирепого волка, опрокидывает меня на диван, вскидывается надо мной: - Je tu mangerai! (Я тебя съем!) – она сминает меня, извернувшись, припадает к полоске обнаженной кожи между поясом джинс и футболкой, кусает, но одними только губами. Я визжу и брыкаюсь; Валерия, периодически переходя с французского на русский:

- Я съем твой живот! Я съем твою грудь! Попалась, хитрая девчонка! – продолжает “кусать” мое пузико, все выше задирая на мне майку, подбираясь к грудкам и щекоча за бока. Я ору и извиваюсь, постепенно сползая с дивана. Мне щекотно и меня переполняет тот отчаянный восторг, который испытываешь лишь в детстве, когда катишься с ледяной горки. Валерия заметно сильнее и при всякой попытке сопротивления легко прижимает меня к дивану. Халат на ней распахнулся и теперь при каждом “борцовском захвате” я ощущаю голой кожей ее полную грудь, тугую гладкость чуть влажной кожи, бархатистость сосков, и от этого меня бросает в жар.

Содрав окончательно с меня майку и “докушав” верхнюю половину моей тушки, Валерия рычит: - Я съем твои ноги, я съем тебя всю! – и начинает стягивать с меня джинсы. Некоторое время мы барахтаемся “валетом”, у меня перед лицом болтаются ее полные икры. Сил сопротивляться уже нет, и я только вскрикиваю, когда она несколько раз, уже довольно болезненно, кусает за ляжку – судьба Красной шапочки повторяется по полной программе! Окончательно разыгравшись, моя "ученица" переворачивает меня на живот, и в этот миг я, вдруг, с выворачивающим кишки ужасом, вижу, что дверь в комнату приоткрыта и в узкой щели на высоте человеческого роста завис большой, круглый, пристальный глаз! На нас смотрят! За нами следят! И я лежу, свесившись с дивана, голая по пояс, да, практически, и ниже пояса тоже!

***

- Коль, а что бы ты сказал, если б узнал, что я – девушка-би?

– Девушка кто? – встряхивается он, как вылезший из воды пес.

- Ну, что я занимаюсь сексом и с мужчинами, и с женщинами.

- Да-а? – тянет он удивленно и, приподнявшись на локте, с интересом рассматривает меня. – А по виду не скажешь. Рожица у тебя вполне позитивная. И с кем же ты, Орешина, скорешилась? – в его голосе я не улавливаю враждебности, и от облегчения начинаю мусорить словами:

- Коля, как ты мог подумать? Я совсем не то имела ввиду… Помнишь, ты отправил меня репетиторствовать к одной девушке? Так вот, это просто способ изучения французского языка методом глубокого погружения!

- Куда погружения? – плотоядно ухмыляется Николаша, но я не даю сорваться назревающей скабрезности с его уст:

- Туда! Я, может, диссертацию буду писать! И потом, она так одинока, так нуждается в общении, в добре, понимании, она такая чувственная, что мы просто сдружились, только крепко-крепко. В принципе, она – своя девчонка, вполне нормальная, хотя у нее и богатый муж. Ты ведь не ревнуешь? – бормочу я, заметив, что Колька приподнялся и рассматривает меня с еще большим любопытством.

- Я? Ревную? Ну, ты, Орешек, даешь! Никогда б не подумал! И кто же у вас актив, а кто – пассив?

- Фу, Николай, ты просто пошляк! Я же тебе сказала, это игра такая! А ты – «актив», «пассив», будто мы хабалки какие! А из нас двоих, ты думаешь, ты «актив»? – как кобра, мгновенно свертываюсь на кровати, потом распрямляюсь в прыжке, бьюсь ключицами о его крепкую, мускулистую грудь, пытаюсь опрокинуть, свалить, оседлать, но Колька слишком силен, он только ржет, цыгански встряхивая кольцами волос, и бормочет:

- Ладно, ладно, Орешек, хватит, будет уже! Время-то! Меня жена сегодня просила пораньше придти, кран починить надо. Ну, Орешек, ну, огорошила! – крутит он чубом, натягивая брюки, но я чувствую, что он не сердит и лишь озадачен. Перед самым выходом еще раз висну у него на плечах, чмокаю в волосатую шею:

- Все равно, Коленька, ты во всем мире – самый лучший! – и он самодовольно шлепает меня по заднице, и когда его шаги стихают внизу лестничного пролета, бегу спешно собирать разбросанные по квартире шмотки: вот-вот должна придти с работы мать…

Для того чтобы получить текст новеллы полностью, Вам необходимо кликнуть на расположенную ниже строчку.

• Глубокое погружение